Дмитрий Раскин - Хроника Рая

Все его вопрошания о Бытии ли, Бытии и Ничто – может, слишком часто он домогался здесь (когда приходит Макс, ему хочется говорить с ним об этом, но сил нет еще. Хотя, наверно, не в силах дело). Стыд за вчерашнее откровение плюс предчувствие новой попытки прорыва – это и есть подлинность? Может, даже его – прокофьевская, но навряд ли, что прожитой жизни… Все обретения были условны… а даже лучше, что так. Только вряд ли сие – примирение. Да и, собственно, с чем?.. То есть он подходит к «пределу» свободным (?), во всяком случае, очистившись от… Ушедшее время – как будто бы там вдруг очищено от своей, от всегдашней трухи. Как будто оно – запоздавшая мысль, коей время и мыслит (могло бы помыслить) себя, не придавши при этом себе лишних правоты и истины. То есть мы переоцениваем время. Его равнодушие к нам, видно, и есть то искомое – самое большее, что мы вправе получить с него. Вчера был Макс и он вдруг начал просить прощения у него за ту пародию. Так получилось фальшиво, а он не мог остановиться, хотя не было в этом ни малейшего кайфа. Макс, разумеется, видел фальшь и, кажется, даже сочувствовал ему.

Все упражнения на ниве смысла, он знал им цену в сам момент усилия. Да нет, преувеличивал, конечно. Всегдашнего мышления костыль не мог уже принять за некое крыло… Бездарность тех Законов, что правят и, быть может, самим отсутствием своим (похоже Лоттер прав) и невозможность того Устройства, для которого названия и слова нет – единственный источник света ?! Но тот еще судья, он только вглядывался с какою-то тоской собачьей, и дух захватывало. Его душа не то чтобы бездарна, но слишком уж усталая (пусть как бы не с чего). Пределы Бытия и есть Бытие? А свет Ничто пронизывающ… Может быть, за-ради этого он – он-Прокофьев, есть? Вот, чтобы из Ничто в Ничто, с потерями на переходе, все возникало бы, держалось, было, с бессмыслицею, с мукою, с неимоверным трением, – но только вряд ли… Так подтяни животик. Так смотри в лицо тому, что и не удосужилось его иметь, обзавестись лицом.

Как трепетно мгновение. А он не поспевал за ним. Он вычерпать его всегда хотел вдогонку (хоть чем-то был подобен времени). Терял мгновенья сок. Не успевал мгновению отдать. Его здесь не хватило, не сумел. Был, в целом, счастлив, в смысле биографии, судьбы. А в чем-то повезло, без корреляции с заслугами, страданием.

Мышление, строка, бумага – все это так вот, без подпорок, вне надежды. То есть вообще не надо ничего.

Любовь, забота, все, что в сем ряду – все беспредельно (?) и за беспредельность платят. Беспредельность… не дар и не итог, не тот конечный пункт прорыва « сквозь» , но только участь, узел, завязь, не слишком чистый корень. Что так и не дано Бытию! И почему оно намного больше (скорее больше) всего, что дадено? Чем утолить? Как пронести, как выдержать сознание неискупаемости этой? Как пустячок бытия согреть в ладонях? Как успокоить сумасшедший пульс сердечка этого? И как не захлебнуться венозной жизнью? Как убедить себя в своей же правоте? Как сущность уличить в тех скрытых преступленьях против ее же бытия? И стоит ли?! Как править тем, что для тебя непостижимо? (Он должен вроде.) И подчиняться как? А эти кегли Вечности, хотя из них любую, пусть крохотную самую, приподними, попробуй… Ему бы юркнуть в смысл.

Привыкший к психике своей (куда ж деваться), к любимым комплексам, к самокопанию по пустякам (чтоб не заметить главного), он сам себе есть тот скелет в шкафу. Крупицы чувства, выкрутасы духа плюс кое-что действительно от вопрошания. Неловкая, но, как положено, со словесами попытка заглянуть за рябь явлений. Отказ от игр в бисер, от всяческих священнодействий, способность хоть какая-то к самоиронии – и он уже считает, что в самом деле был }! Пробить не может то, что принято именовать (для краткости) стеною и, кажется, подозревает откровенья в кладке. А звон в башке от действия он принимает за музыку сфер? Как это все невкусно! Он и это знание уж было превратил в свою опору, доподлинную, может, попробовал пойти на новый круг… На что вот жизнь ушла?! Да ладно. То есть не в этом дело. Все-таки не в этом горечь. И он подхлестывает сейчас себя и растравляет душу, наверное, чтоб заглушить ту главную, непостижимую, последнюю – ту Пустоту, которую заполнить нечем, да и нельзя. А Бог (неважно, есть Он, нет) ее Он только хочет?!

Действие. Не-действие. Истина. Невозможность Истины итэ дэ – он отдал должное всем им и их одновременности особенно. Но надо ли ерничать сейчас? Он отдавал им сердце, во всяком случае, пытался. Может, слишком упорствовал. И на последнем, в смысле, Суде Последнем он промолчит об аргументах в оправдание свое (даже если б они и были) просто так.

Воробушек когтем поскрябал о жесть и на него уставился, по-птичьи набок голову. Увиденное вряд ли вдохновило, потому как тут же отлетел на ветку и тут же о Прокофьеве забыл, отвлекся. Приоткрыть фрамугу, холод, что пошел в палату, он тоже подтверждал: Прокофьев есть, и даже: он есмь он… Ему дано (как будто) пониманье, пусть приблизительное, в целом – Цели нет. И в этом тоже Милосердье Божие. (А он-Прокофьев не дорос.) Он смотрит в небо, пустота его дает сейчас покой. То есть небо есть лишь орган речи… и еще безмолвия, обложенный то звездами, то облаком. Кто говорит и кто молчит посредством неба – догадываются о своем бессилии… Небо – форма бытия небытия. Бездонность и бессмысленность свободы. Одной свободы. Время? А Время выдает, пожалуй, все, что может, на-гора, на бис. Вещь ножкою нетвердою, как тапочку впотьмах пытается нащупать основание. Круговорот Бытия, Ничто, Бытия проскальзывает все-таки, проносит мимо… вот мимо только, пусть не Прокофьеву понять здесь… да что понять(!) и не вглядеться даже…

Он все же был в той страте. Пил воздух неразбавленный. И эту жажду ему не утолить.

А вот опять немного света, вот тень оконной рамы на полу. Ему и в самом деле не по силам вполне банальное страдание, поэтому и надо бы успеть… Причем здесь, должен ли, не должен? Просто успеть, и все, и только… попробовать…

Лехтман в городском саду, на своей любимой скамеечке. Эта робкая осень. Лирика дня, пускай неглубокая – так достовернее, кажется.

Наискосок от него, на лавочке женщина какой-то редкой, может, даже не столько редкой, сколько величественной красоты. Как непохожа на всех этих стандартных красавиц, затянутых в красоту, несущих ее на себе как скафандр. С нею девушка, совсем юная. Слышны даже голоса. Слова не слышны. А Лехтман и не пытается слушать. В этом и прелесть – не знать, вообще ничего не знать про них – то есть они даны ему только лишь своей онтологией. А ему, пожалуй, пора. Надо еще зайти на почту, он обещал соседке конверты. Ей, наверное, все равно, с каким рисунком. Прокофьев подсунул ему под дверь свой черновик. Был какой-то промежуточный, необязательный текст. И вот он чуть было не стал его последним текстом. А имел право быть только черновым и случайным. Хотя… Ну и что из этого? Может, Прокофьев написал свое последнее до… Может, мы все уже написали. А если это последнее не дотягивает до последнего, тем хуже для нас, очень жаль… до боли, до спазма, но мир не виноват здесь. Тоже, кстати, итог, точнее сказать, «результат», и не такой уж плохой вообще-то.

Читать дальше