Александр Дьяченко - Преодоление (сборник)

В свое время я еще мальчишкой слышал от старожилов, как у нас в Белоруссии вели себя немцы. Они не только не стеснялись голыми мыться на виду у всей деревни, но и справляли всякую нужду. Немцы победили и имели на это право, и тех аборигенов-неудачников, что стояли рядом, не считали за людей.

Что винить этого мальчика, в детстве своем он играл с друзьями на берегу речки, они жгли там костры, копались в глине, загорали на песочке, а теперь этот берег – частная территория и проход туда запрещен. На дачу с отцом они ходили дорожкой через лес и большой луг, а теперь лес перегорожен, луг – частная территория, и чтобы теперь им попасть на дачу, приходится делать крюк в несколько километров. Везде вдоль улиц его детства повырастали высоченные заборы, люди боятся друг друга и стараются отгородиться от остального мира. Его отечество расхватали и поделили в собственность у него на глазах. Но если кто-то имеет право, то почему бы и ему не стать господином? А машина, это уже статус.

Перед отъездом в очередную командировку Володя заехал к нам.

– Ты снова в горы? Даже не отдохнул путем.

– Скучно мне здесь, бать, пресно как-то. Наверное, война – это мой путь, я воин и мне на роду написано воевать.

– Береги себя, друг.

– Что значит, береги? Прятаться за спины других? Я так не умею.

– Да хотя бы на рожон не лезь.

Он пожимает плечами:

– Ты знаешь, я разучился бояться. Раньше перед боем хоть какой-то мандраж испытывал, а сейчас ничего, душа, словно камень, даже не по себе как-то.

– Ты с психологом по этому поводу не советовался?

– А что психолог, ему главное, чтобы у тебя «крышу не снесло» и чтобы ты по своим не начал стрелять.

– Неужто такое бывает?

– Война – штука непредсказуемая. Да и деньги нам с той стороны предлагают такие, что с нашим довольствием не сравнить. – Поймав на себе мой тревожный взгляд, Володя улыбается: – Бать, за меня не беспокойся, у меня есть вы с отцом Виктором, наши бабушки. Мне есть куда возвращаться.

Проводив Володю до калитки, благословил его и долго смотрел ему вслед. И представил, не дай Бог, начнись сейчас большая война, кто пойдет воевать за отечество? Рабы, господа? И вообще, пойдет ли кто-нибудь? Что защищать мальчику, которому нечего огораживать?

На днях перечитал послание апостола Павла Филимону, и меня осенило, да ведь это же к нам послание, к нам сегодняшним! Апостол отправляет к своему духовному сыну Филимону другого своего сына, Онисима. Когда-то раб Онисим бежал от своего господина Филимона, но встретился с Павлом и стал христианином. Апостол Павел вновь отсылает Онисима к бывшему господину, но уже не как раба, а как «брата возлюбленного». Равного к равному: «Ты же прими его, как мое сердце».

Мусульмане называют нас «людьми Книги», а я бы нас, русских, назвал «народом Чаши». Помню, как было в армии, попробуй задень какого-нибудь горца. Тут же за него земляки заступятся, а у нас такого нет. И понятно, что нет, кто мы друг другу? Земляки? Ну и что? Учились в одной школе, ездили одним троллейбусом? Ну и что? Спим в одной казарме? И дальше? Чтобы встать на защиту другого, нужно этого другого любить, словно дорогого тебе брата или сестру. Братьями и сестрами мы стали когда-то через Чашу, а когда забыли о ней, то и превратились в народонаселение. Потому и не перестает звучать призыв: пора вновь возвращаться к Чаше и становиться братьями, другого пути у нас нет, и времени на раскачку уже нет.

Моя хорошая знакомая рассказывала как в год Китая в России возила очередную китайскую делегацию по историческим местам. В тот раз они ездили автобусом в Оптину пустынь. А до нее от Москвы ехать несколько часов. Китайцы смотрят и смотрят в окно, и вдруг она замечает, как у некоторых на глазах выступают слезы.

– Что-то случилось? – беспокоится моя знакомая.

– Нет, отвечает один из китайцев, просто мы едем уже столько времени, а нам почти не попадаются обработанные поля. Столько пустующей земли, видеть это невыносимо больно.

– Ой, – вздыхает с облегчением русский гид, – не расстраивайтесь, видимо, эта земля неплодородная, так что нет смысла на ней что-то и сажать.

– Девушка, – отвечает ей китаец, – вы отдайте эту неплодородную землю нам и мы превратим ее в цветущий сад.

Слушаю ее рассказ и соглашаюсь:

– Всю жизнь на нашу землю кто-нибудь да засматривается, так было, и так будет всегда. Чтобы иметь отечество, еще и право нужно на это иметь.

Мы с матушкой частенько бываем в Троице-Сергиевой лавре, для нас это уже не паломничество, а считай домашнее дело. Особенно любит эти поездки моя дражайшая половина, порой мне кажется, она живет ими. Поначалу я этого не замечал, а она обижалась:

– Что бы ты ни говорил, но на самом деле ты меня не любишь.

Только со временем мне удалось понять, что почему-то именно в такую ультимативную форму облекается ею требование ехать к преподобному. Конечно же, я уступаю, на ближайшее же свободное утро назначается поездка, и вот мы уже в пути.

После того, как приложишься к мощам преподобного, уходить не хочется, так и стоишь рядышком, затаившись в уголочке. Обращал внимание, что с правой стороны от раки с мощами находится металлическая дверь, одна створка которой пробита ядром, выпущенным из польской пушки во время осады в далекие Смутные времена. Видеть двурь я, естественно, видел, но никогда не интересовался, а куда она собственно ведет. Замечал, что время от времени одна из створок открывается, и в нее изредка проходят редкие монахи, или служки в черных рабочих халатах.

Однажды стоим мы с матушкой возле этой самой двери. Вдруг она приоткрылась, из нее выглядывает молодой человек, и жестом приглашает нас пройти внутрь. Мы прошли, спустились по ступенькам вниз и остановились в изумлении. Оказывается, как спускаешься по лестнице, то по левой стороне в крошечном храмике находятся мощи преподобного Никона Радонежского, Сергиева ученика и строителя Троицкого храма. А в палатке напротив, несколько целых мощей троицких подвижников и множество частиц останков святителей, преподобных и мучеников.

Вот в который раз уже замечаю, как начинаешь прикладываться к святыням и молишься возле них, утрачивается ход времени, словно его там вовсе и нет. Людей впускают понемногу, видимо, чтобы мы не мешали друг другу и имели возможность подольше побыть в этом воздухе, пропитаться им, что ли. Уже несколько раз побывал я в этом месте, и всякий раз замечаю, что после того, как выходишь потом на улицу, кружится голова и поначалу даже трудно идти. Наше человеческое греховное начало не позволяет надолго задерживаться в этом месте и должно своевременно его покинуть. Уходишь и понимаешь, что уходишь-то из рая, подобно нашим прародителям, однажды покинувшим подлинный Рай, – они не могли его позабыть и всякий раз плакали горько, вспоминая о содеянном грехе.