Александр Дьяченко - Преодоление (сборник)

Уже в гардеробе, переодеваясь и укладывая сумку, я увидел отца Антония. Он, сняв с себя подрясничек, бережно, чтобы не помять, пытался уложить его в свой огромный рюкзак. Маленький монах, сосредоточенно подгоняя складочку к складочке своих одежд, улыбался и что-то про себя напевал. Вдруг он увидел меня, и лицо его расплылось добродушной детской улыбкой.

– Мы договорились с отцом Фёдором и вместе едем в Сергиев Посад. А ты, батюшка, что такой угрюмый?

Узнав, что я расстроился из-за сорвавшихся докладов, монах стал меня утешать.

– Да, что ты, дорогой, Бог с ними с этими докладами, не в них же дело. Главное, что мы съехались сюда чуть ли не со всего света, совсем незнакомые друг другу люди, а встретились и стали словно братья. Вспомни наши разговоры, споры за полночь. Как нам было хорошо. Вот что я тебе расскажу, как-то у нас в монастыре останавливался один проезжий монах. Побывал он на Большой земле, вернулся и сказал, что из церкви уходит любовь, мне тогда страшно стало, и я молился, чтобы любовь не уходила. Ты знаешь, зачем я ехал в Москву, думаешь за этими докладами? Нет, мне не нужны доклады. Я ехал проверить слова того монаха, любовь искал и нашёл. Нет, не прав тот монах. Ты, может, и внимания не обратил, но вспомни, как отцы отказались бить человека – «грушу», пожалели. Себя стали мастеру предлагать, мол, бей нас, а не его. Батюшка, что это если не любовь? Отец Фёдор приехал из Казахстана, в Москве его ограбили, а он и забыл об этом и на следующий день уже стал защищать человека. Случись гонения, эти люди на крест пойдут не задумываясь.

– Отец Антоний, а разве ты сам не заступился за того бедолагу?

– Да это что, я же за отцами вдогонку побежал, чтобы венца не лишиться. А то, что тому же отцу Фёдору деньгами помогли? Мелочь вроде бы, а не прошли мимо человека. Как же брату из далёкой страны к преподобному Сергию не съездить? Внимание проявили, отец, поверь, это дорогого стоит. Всё это любовь, если она среди нас, священников и монахов, исчезнет, то и Церкви больше не будет. Без любви-то кому она будет нужна, медь звенящая? Ты что думаешь, что мы одними словами людей к Богу приведём? Нет, отец, если они не почувствуют что в нас есть то, чего нет в мире, нам никто не поверит. Человеку не доклады нужны, ему бы в беде к кому прислониться. Его пожалеть надо, вместе с ним поплакать, а когда радость придёт, то за него и порадоваться.

Помню, батюшка один рассказывал, – продолжает отец Антоний. Он всё пытался одного сектанта привести в нашу веру, и так его убеждал, и этак. Ничего не получается, так допоздна они с ним и засиделись, пришлось этому сектанту у батюшки в доме ночевать оставаться. Тот ему на диване постелил, и уже было ушёл, а потом вернулся и говорит: «У меня в холодильнике курица лежит, если хочешь, поешь». В конце концов, пришёл этот сектант в церковь, а батюшка его спрашивает: «А что, брат, какой мой аргумент в наших спорах стал для тебя решающим?» – «Решающей для меня стала курица, – ответил сектант, – которую ты для меня не пожалел».

Так что, не расстраивайся, что не услышал тех докладов, никакими докладами Христа не подменить. «Он не в брёвнах, Он в рёбрах», – слыхал такую поговорку? Если у тебя с людьми что не ладится, ищи причину в самом себе. Ты виноват, а не другие.

Отец Антоний говорит, а я вдруг вспомнил, как однажды спускаюсь по лестнице епархиального управления, мне навстречу поднимается наш владыка. Подхожу под благословение, а он меня спрашивает:

– На кого жалуешься, отец Александр?

– Ни на кого, владыка, не жалуюсь, всё слава Богу.

– И правильно, батюшка, ты на себя жалуйся, – благословил меня и дальше пошёл.

– Кстати, о курице, – продолжает отец Антоний, – какой сегодня был знатный обед, а, отче, тебе понравилось? И пирожное давали, думал, язык проглочу. Это правильно, чтобы братия не роптала, покушать для мужика – первое дело. Благослови, батюшка, на дорожку, пойду я. Хорошо как, что мы познакомились, молиться теперь друг за друга станем, – улыбнулся, пожал мою руку, и снова повторил – очень хорошо.

Затем взгромоздил свой неподъёмный рюкзак на гардеробную стойку, присев немного, надел лямки на плечи, потом встал и направился к двери на выход. Так он у меня в памяти и остался: такой маленький человек с такой огромной ношей на плечах.

Есть у меня приятель, грузин, живет у нас в поселке. Он из числа тех беженцев, что во время войны в начале девяностых вынужден был уехать из Абхазии. Человек по натуре своей порядочный и необыкновенно трудолюбивый. Любит он поговорить со мной на исторические темы. Чувствуется, болит его душа о родине. Оно и понятно.

Так вот, однажды из его уст я услышал такие слова:

– Батюшка, ты знаешь, что я интересуюсь историей Кавказа, историей Грузии, читаю много. И вот никак не могу понять, почему так происходит, я сейчас говорю о моем народе. Вот сколько веков грузины существуют как государство – и всегда такая тяжелая борьба за независимость. Все время стоим на грани выживания. Читаешь в хрониках: в таком-то году, наконец, грузины побеждают врага, порой даже многочисленного, ну, кажется, еще немного – и Грузия свободна. Но в самый ответственный момент из числа самих же грузин находится человек, который указывает врагу тайную тропинку в горах, ведущую в тыл к своим же, или открывает ворота в осажденном городе, или что-то еще, но все в том же духе. Всякий раз предательство, и не могу понять, почему с нами так происходит, в чем корни этого явления, откуда они берутся, предатели?

Да, вопрос непростой. Однажды сидим с моим другом Сергеем у него на даче, кофе пьем, а было это, наверное, в самом начале нового века. Сергей только-только вышел на пенсию. Человек всю свою жизнь отдал внешней разведке, его послушаешь, где он только не был, полмира объездил. Многое видел, не раз работал на грани, порой бывало по-настоящему страшно. Но самым тяжелым временем считает начало девяностых. Время развала Союза. Сколько бывших разведчиков перешло на сторону вчерашнего противника! Чтобы заслужить иудину копейку, сдавали своих же сослуживцев, таких же сотрудников, с кем еще вчера за одним столом хлеб ели. Страшнее всего было узнавать, что кто-то еще из твоих товарищей становился на путь измены.

И ладно бы, если предателей там, на западе, уважали, осыпали бы благами, или хотя бы теми же деньгами. Так ведь нет же! Из них выуживали информацию, а потом селили в каком-нибудь провинциальном городке, давали копеечную пенсию и обрекали на забвение и одиночество. Один на один со своей совестью и своей подлостью. Предателей никто не уважает.

Как-то я спросил его:

– Сережа, тебя в твоей работе нравственный момент не смущал? Ведь это мы про своих говорим «разведчик», а для чужих ты – шпион.