И. Евстигней - Переводчик

В его голосе зазвенели металлические нотки, заставившие меня невольно поежиться.

– Ну да, замечательно, – кивнул я.

– Но меня беспокоит одна очень странная вещь… Видишь ли, группы стажеров из нашей клиники, да и не только из нашей, но и других материковых клиник, не ездили в этот центр последние года три, не меньше. По каким именно причинам, неизвестно. Ходили слухи, будто на острове тестируются какие-то новые психокоррекционные технологии, поэтому туда допускается только внутренний персонал. И вдруг пару месяцев назад нам в клинику поступает предложение возобновить контакты и прислать первую группу практикантов уже в июле. И как раз накануне отъезда этой группы внезапно появляешься ты и говоришь, что тебе срочно, просто позарез нужно попасть в этот центр. Причем появляешься ты не в день отъезда, а за день – то есть тогда, когда ещё есть время что-то предпринять, договориться, подделать документы, каким-то образом затесаться в эту группу. Слишком уж гладко всё складывается, прямо-таки одно к одному. Очень странно, не так ли?

Он упер в меня колючий подозрительный взгляд.

Нет, Кьёнг, к сожалению, мне это уже не кажется странным. Наоборот, именно такое вот "одно к одному" кажется мне единственно и естественно верным. Потому и вспомнил сразу о тебе, заглушил свою совесть и позвонил тебе среди ночи. Почему? Возможно, я сумею объяснить тебе когда-нибудь, потом… если выберусь из этой истории живым.

– Ляо-Ша, что ты от меня скрываешь?

Я опустил голову и промолчал. Извини, братишка…

– Что ты прочитал на том третьем слое?!!!

Губы у меня пересохли, голова вдруг резко отяжелела после бессонной ночи. Я поднялся и шагнул к двери.

– Ладно, я лучше пойду…

– Да, пойдешь. Спать. И без глупостей, ясно? – Кьёнг решительно перегородил мне путь. – До семи утра ещё пара часов, так что у нас есть возможность хотя бы немного отдохнуть. Нам предстоит тяжёлый день. Во-первых, надо сделать, вернее, подделать тебе документы, а, во-вторых, придумать, как включить тебя в группу стажёров…

Он провёл меня в крошечную комнатушку с единственным окошком, которое выглядывало на пустынное побережье, усыпанное палево-розовой галькой, бросил на кушетку подушку и одеяло, и уже через секунду я провалился в глубокий сон… или в явь?… в мою личную, персональную явь, предназначенную только для меня… для меня одного…

Да, Алекс, для тебя одного… Ты знаешь это… Ты знаешь всё… Что было в прошлом… что будет в будущем…

Чей это шёпот? Откуда?..

Это ты? Ну, здравствуй…

Яркие ещё лучи вечернего солнца пробивались в прореху между тяжёлых парчовых занавесей, которыми были задёрнуты два высоких окна, и растворялись в полумраке комнаты. Я лежал на боку и внимательно изучал нежные изгибы голой спинки Шунрии, беззастенчиво прогуливаясь по ней взглядом туда-обратно… и обратно туда… хотя что тот взгляд?… Взглядом-то сыт не будешь… Я сложил вместе три пальца, указательный, средний, безымянный, прикоснулся к её бархатистой коже и неторопко заскользил по узкой ложбинке, змейкой улегшейся вдоль спины. Прошелся по изящному загривку, проскользнул промеж холмиков лопаток, плавно нырнул в долину талии и, затаив дыхание, принялся медленно-медленно подниматься вверх по умопомрачительному склону туда, где за двумя восхитительными ямочками начинались сладчайшие персиковые половинки… Шунрия дернула попкой и засмеялась. Меня обдало волной возбуждения, и, уже не выдерживая, на грани мыслей, дыхания, слов, я подтянулся к ней, прижался к её спине, нещадно вдавил твёрдое, мужское в нежные половинки, и зарылся лицом в шёлковистые волосы. Её волосы пахли розовым маслом, горьковатой карамелью и ещё чем-то тёплым, женским, пьянящим, от чего я терял всякий рассудок.

– …Коооот… ты гадкий, развратный, уличный ассирийский кот… – прошептала Шунрия. – Ты же знаешь, мой отец убьет тебя, если узнает…

– Мне плевать на твоего отца. Ты моя. Ясно? МОЯ. И будешь моей! И отчего ты называешь меня уличным?! Я богатый.

– А отцу неважно, что ты богатый. У него и без того шекелями и минами подвалы забиты. Ему нужна слава. Власть. А ты уличный, безродный кот, – Шунрия улыбнулась и потерлась об меня спиной. – А ещё ты чужой… чужой здесь… везде… Нездешний какой-то. Разве сам этого не чуешь?

Я не ответил, только продолжал молча вбирать в себя её запах, скользя губами от ушка по тёплой шее к ключице.

– За это и люблю тебя… рыжий… И ещё люблю, когда ты вот так прижимаешься ко мне, сзади… и я чувствую, какой ты там, внизу… как сильно ты меня любишь…

Дыхание Шунрии сбилось, я взял её за плечи, резко перевернул на спину, навалился сверху. Запустил руку в её волосы, чтобы вовсе уж никуда не делась, потому что моя, моя!., и начал целовать губы, глаза, лоб… Она изогнулась, подалась бедрами ко мне, и от жгучего желания я застонал, и, уже на пределе рассудка, шептал, шептал, не в силах остановиться, вдавливая её в это роскошное ложе, покрытое мягчайшими пуховыми перинами и дорогим шитым льном:

– Моя любимая, моя, моя, моя, моя…моя…моя…МОЯ…

Но только откуда, откуда это тянущее чувство тревоги, от которого никуда не спрятаться, не скрыться?! Словно стоишь на краю пропасти, и ледяной ветер бьет тебе в спину…

– Доброе утро! Эй, May, да просыпайся же ты наконец! Пошли купаться! Сегодня нам ещё предстоит масса дел!

Кьёнг стоял надо мной и что есть сил тряс за плечо. Нейрореаниматолог хренов, так же всю душу из человека можно вытрясти! Да вернулся я уже, вернулся, встаю…

Вода у этой части побережья оказалась на редкость прохладной, даже тело начало покалывать словно мелкими иголками. Наверное, какое-то холодное течение подходит к берегу. Я нырнул в прозрачную нефритовую толщу, заложил пару крутых кульбитов – прям-таки фигуры высшего пилотажа, ощущение полета под водой и правда было фантастическим – и вынырнул на поверхность.

– Поплыли вон к тому камню, – Кьёнг махнул рукой в сторону осколка скалы, торчащего из воды метрах в пятистах от берега. – Кто первый!

Ну-ну, усмехнулся я, нашел, с кем соревноваться. Поплавал бы он в нашем воронежском море с его тяжёлой и маслянистой водой. Да у меня после нашей воды здесь будто подводные крылья вырастают!

Я уже пару минут сидел на камне, тщетно пытаясь согреться под нежарким утренним солнцем, когда из воды появилась взъерошенная голова моего приятеля.

– А всё же зря ты не хочешь остаться у нас, – отфыркиваясь, выдал он. – Я тебе скажу одну вещь насчёт русских…

Он проворно вскарабкался на соседний уступок. Купаться этот эротоман предпочитал голым, и я внутренне поежился, представив, каково ему сейчас было сидеть на холодном камне, покрытом изумрудной водорослевой слизью. Но тот, похоже, был к этому привычен.