Александр Проханов - Крым

– А все-таки быть на Волге городу Сталинграду, Андрей Евсеевич, – поддел его Лемехов и увидел, как зло заблестели маленькие глазки правозащитника.

Официанты раскладывали закуски, наливали шампанское. Лемехов, поддерживая необязательную беседу, гадал, не является ли кто-нибудь из этих именитых людей членом тайного ордена «Желудь».

Голос с восторженным придыханием, пролившийся откуда-то сверху, возвестил:

– Президент Российской Федерации Юрий Ильич Лабазов!

Все потянулись на этот певучий голос, единодушно вставали, и на ярко озаренный подиум вышел президент, невысокий, ладный, точно и изящно переставлявший ноги, с легкой отмашкой левой руки, с выправкой офицера. Все неотрывно смотрели, как он приближается к стойке в центре подиума.

Лемехов остро следил за его движениями и обнаружил в поступи едва заметную аритмию, словно каждый четкий шаг и безукоризненная осанка стоили ему боли.

Президент подошел к стойке. Появился служитель с бутылкой шампанского и бокалом. Наполнил бокал и передал президенту. Лабазов принял бокал, обвел зал приветливым, одинаковым для всех взглядом:

– Дорогие друзья, поздравляю вас с праздником великой Победы. Эта Победа добыта нашими отцами и дедами ценой великих жертв и утрат. Она принадлежит всему человечеству. Россия гордится тем, что она является родиной великой Победы. Будем достойны этого всемирно-исторического подвига. За Победу! – Он поднес бокал к губам и ровно, спокойно выпил.

Все воодушевленно чокались, наполняя зал стеклянным перезвоном. Банкир, чокаясь с Лемеховым, лукаво прищурил глаз и произнес:

– За нашу Победу!

Лемехов ждал, что Лабазов спустится с подиума и направится к столам. И тогда, ударяя своим бокалом в бокал президента, Лемехов договорится о встрече.

Но Лабазов опустил бокал на стойку и покинул подиум, все с теми же, едва заметными сбоями в походке, которые вызывались болью.

Празднество продолжалось, но Лемехов потерял к нему интерес, разочарованно осматривал зал.

Министр финансов, осторожно отпив половину бокала, произнес:

– Все-таки наш президент умеет превратить политику в увлекательный театр. Умеет внести в обыденность искусную интригу.

– Что вы имеете в виду? – спросил банкир.

– Опубликован шорт-лист преемников на пост президента. Конечно, в нем значатся премьер-министр, глава Совета Федерации, глава Думы, глава Администрации президента. Но кроме них заявлена еще одна неназванная фигура. Не из титульного списка. Какой-то особо любимый президентом деятель. Вы не знаете, кто это, Евгений Константинович? – Министр, лукаво улыбаясь, обратился к Лемехову.

– Даже если бы Евгений Константинович знал, то не ответил бы. – Правозащитник понимающе усмехнулся.

– Я уже сказал вам, Евгений Константинович, в Дамаске вас встретит посол, вы рассчитывайте на его всяческое содействие, – сказал замминистра иностранных дел.

Лемехов увидел, как через зал идет генерал ФСО Дробинник, доверенное лицо президента. Он выполнял его особые поручения, формировал список визитеров. Лемехов поднялся и поспешил навстречу генералу.

– С праздником, Евгений Константинович. – Дробинник дружелюбно пожал руку Лемехова, глядя на него прозрачными глазами, в которых, как икринки, мерцали темные точки.

– С великой Победой, Петр Тихонович, – дорожа этим дружелюбием, ответил Лемехов.

– Ну как, удалось поохотиться? – спросил Дробинник. Его узкое лицо было бледным, и только пересекавший его шрам странно розовел. – Я улучил два денька и махнул на вертолете под Талдом. Привез трех гусей.

– А я как цепями прикован. Сам как гусь.

– Я знаю, вы побывали в Волгограде. Призвали вернуть ему имя Сталинград. Я, признаться, того же мнения. Даже сказал об этом шефу. А он ответил – еще не время. Пусть люди созреют. Тогда, быть может, проведем референдум.

– Хотел просить вас о любезности. Мне необходимо повидаться с президентом. Обсудить неотложные проблемы космической отрасли. В нашем «Лунном проекте» возникли заминки. Устройте мне встречу с Юрием Ильичом.

Дробинник смотрел на Лемехова спокойными, прозрачными, как талая вода, глазами, на дне которых притаились темные икринки.

– Я постараюсь. Когда вы вернетесь из Сирии, позвоните мне. Думаю, шеф согласится вас принять.

Они обменялись рукопожатиями, Дробинник двинулся через зал, и многие, увидев его, вставали.

Гости покидали банкет. Лемехов уходил вместе с двумя знаменитыми врачами, кардиологом и нейрохирургом. Шел между ними, шутил:

– В таком обществе мне не страшны ни тромб в сердце, ни опухоль в мозгу.

Купола Успенского собора казались золотыми, запущенными в космос шарами. Их резные кресты, как антенны, принимали из мироздания священные послания.

В тетрадях отца Лемехов обнаружил стихотворение, написанное твердым отцовским почерком перед его отъездом в последнюю роковую командировку.

Этот отцовский стих, исполненный предчувствий, поразил его. Словно писал его не отец, а он сам, отправляясь на «неведомую войну». Гуляя по лесной дороге с Верхоустиным, он видел эту сиреневую опушку, малахитовую воду в придорожной канаве, бирюзовых лягушек. Все это было явлено ему перед тем, как он прочел стихотворение отца. Судьба отца, как неотвратимая волна, наплывала на него. Вовлекала в стремнину, которая вначале их разлучила, а теперь сулила встречу. Он перечитывал вещий стих, и его, как и отца, мучили предчувствия.

Он отправлялся в Сирию инспектировать поставки бронетехники и зенитно-ракетных комплексов. Страна, еще недавно благополучная и ухоженная, горела и разрушалась. Гибли христианские монастыри и мечети. Взрывались электростанции и гидросооружения. Исламские боевики малыми группами и большими отрядами, оснащенные стрелковым оружием и гранатометами, непрерывно проникали в Сирию из Ирака, Иордании, Ливии. Бородатые, опаленные пустыней, неутомимые и беспощадные, они захватывали города, устраивали казни; обвешанные взрывчаткой, ложились под танки правительственных войск. Сирийская армия, обученная для большой войны с Израилем, не справлялась с летучими боевиками, которые возникали среди цветущих селений, как призраки, и исчезали из пылающих руин, как дурные видения. Войска приходили в обезлюдевшие города и видели распухшие на солнце трупы и надписи на стенах, сулившие смерть Сирии и ее союзнице России. В этой войне неявно участвовали десятки стран, и она была готова превратиться в огромную войну Ближнего Востока, с последующим перетеканием в мировую. Сирии грозил удар авиации и крылатых ракет с американских кораблей и самолетов. Русские «Панцири» прикрывали небо Дамаска, готовые сбивать атакующие цели на дальних и близких подступах.