Эден Лернер - Город на холме

− В среду.

Она сорвалась с места как маленький “пыльный дьявол” в пустыне, крутанувшись вокруг своей оси.

− Ты куда?

− В аэропорт!

− Я с тобой! – закричала я на всю библиотеку и, схватив сумку, помчалась следом.

− Рейсы в Мюнхен… стыковка в Ташкент… пристегните его к креслу… вот так… два раза в неделю… дайте бутылочку с водой, она там в пакете… Реувен, кончай свой визг… садитесь… пристегнитесь… по средам и воскресениям.

Я ожидала, что она будет лихачить и мы если не убьемся и не угробим ребенка, то во всяком случае попадемся полиции и никуда не доедем. Она вела машину уверенно и быстро, пробок не было, и это нас спасло. Спокойным ровным голосом, как будто ее ничто другое не волновало, она объясняла мне, почему в Ташкент можно долететь только люфтганзовским рейсом через Мюнхен. Другие стыковки были в Дубае, куда с израильским паспортом нельзя было соваться, и в Москве, куда была нужна транзитная виза.

Аккуратно, без визга тормозов, она остановила машину у терминала и посмотрела на меня. Глаза увеличись вдвое на маленьком сердцевидном лице, ну вылитый инопланетянин из кино. Страшно…

− Идите. Попробуйте задержать рейс. Я припаркуюсь и приду.

Я вбежала в терминал и задрала голову в поисках табло. Напротив мюнхенского рейса исчезало и появлялось слово BOARDING. Буквы выросли и надвинулись на меня, грозя раздавить. Я тряхнула головой и бросилась к регистрационной стойке Люфтганзы. Там стояла явно неизраильского вида барышня в униформе стюардессы, ей бы зеленый сарафанчик и по четыре кружки пива в каждую руку. Я прошла через огромную очередь у стойки как нож сквозь масло и сказала девушке по-немецки самым авторитарным голосом:

− Рейс такой-то необходимо задержать.

Так, ее внимание уже мое. Один-ноль в нашу пользу. Я протянула ей записку с именем, написанным латинскими буквами, и сказала с еще большим нажимом:

− Его необходимо снять с рейса.

− Почему? − вспомнила наконец эта милая девушка о своих обязанностях.

− Потому что он летит искать свою жену. А она уже здесь, – это я сказала уже на иврите.

Очередь за спиной перестала возмущаться и загалдела на трех языках:

− Снимите его с рейса! Немедленно звоните! Какой ужас! Бедная женщина!

Я все таки всю жизнь здесь прожила и знаю, с кем имею дело. Никто, кроме израильтян, не принимает так близко к сердцу чужие дела. Это страшно раздражает, но иногда бывает так необходимо. Сотрудница Люфтганзы повисла на телефоне, и я принялась уточнять:

− Скажите – Малка. Ее зовут Малка Бен-Галь.

А то знаю я его, своего приемного сына. Он встанет в позу и скажет, что никакой жены у него нет и не будет никогда.

Время остановилось. Ведь он уже прошел контроль, сел в самолет, теперь вернуться обратно, за красную черту, это целая история. Я вздрючила всю службу безопасности аэропорта. Плевать, цель оправдывает. На табло продолжало мигать и каждый раз я замирала, когда слово BOARDING исчезало, в страхе что его сменит слово DEPARTED.

− Где она? – раздалось у меня из-за спины. Я обернулась.

Голос сдавленный, лицо белое от ярости, выражение такое, как будто он хочет меня убить. Он уже все понял, я его обманула, выманила с самолета, никакой Малки тут нет. Пусть злится, сколько влезет. Не приснилась же мне Малка с ребенком.

И тут раздался плач. Обычный плач голодного рассерженного младенца. Прежде чем я поняла, что происходит, стоящие рядом со мной люди подняли головы, потому что звук шел сверху. Малка стояла на крайнем в длинном ряду кресле где-то в десяти метрах от стойки. Понятно, что она не решилась пробиваться с ребенком через такую огромную толпу, а поступила куда разумнее. Ее-то отовсюду видно. Шрага снял ее с кресла, но на пол не поставил, так и продолжал держать на вытянутых руках и смотреть вверх. Аплодировали все – и немка за стойкой, и люди на чемоданах, и уборщик со своей щеткой, которая пищала и мигала, как живая. Я сидела на брошенной Шрагой сумке, счастливая, но изрядно вымотанная. Реувен замолчал, видно набираясь сил для следующего захода, и я услышала, как Шрага говорит тихо, но с интонциями тарана, бьющего в крепостные ворота.

− Вот. Ты. Посвящена. Мне. По закону Моше и Исраэля [220].

Он что-то вложил Малке в руку, я не разглядела. Найдется же здесь два совершеннолетних еврея, которые могут быть свидетелями. Толпа опять взорвалась одобрительными разноязычными криками, а напротив мюнхенского рейса появилось слово DEPARTED. Не выпуская Малки, он подошел ко мне. Протянул руку, помог встать.

− Прости, Офира.

Уже простила.

− Ты можешь сказать, где тебя носило три дня?

− В Хевроне.

− И что ты там делал?

− Молился.

Нет, ну вы видали праведника.

Следующие полгода я вспоминала, какого это – суетиться над младенцем. Целый кусок моего материнства, замороженный берегущими рассудок свойствами человеческой психики, оттаял в памяти и начал болеть. Зачем же я предала Ронена, когда он был маленьким, ничего не понимающим комочком? Любая мама лучше, чем никакая, разве что агрессивная не лучше, а агрессивной я не была никогда. Была оглушенной, заторможенной, не видящей мира за пеленой собственных слез. Но я бы никогда не сделала ему ничего плохого. Зачем же я его отдала? Если бы не это, то он не расстался бы со мной так легко двадцать лет спустя. Идеологические разногласия это только повод. Он не умеет ни назвать, ни понять почему, но ему просто со мной больно. К лету 2006-го я поняла, что жизнь подарила мне второй шанс, и что этот шанс я не собираюсь упускать.

И тут началось на северной границе. Я родилась в Войну за Независимость, служила в Шестидневную, овдовела в войну Судного Дня. Живое пособие по истории. За каждые несколько лет спокойной жизни мы платим рядами солдатских могил. Чьей-то радостью, чьей-то надеждой, чьим-то смыслом жизни, погребенными под этими плитами. Впрочем, последние пять лет нашей жизни я бы спокойными не назвала.

Шрага получил повестку и ушел, “успокоив” нас тем, что резервистов направляют в Газу, чтобы высвободить регулярные части для Ливана. Можно подумать, Газа зашибись какой курорт. Через два дня меня около библиотеки подкараулил Натан Стамблер, которого я с трудом узнала без пейсов и традиционной одежды. Я не должна волноваться, если им – официальной семье – о чем-нибудь сообщат, я узнаю об этом немедленно. Я мысленно высказала Шраге все, что я думала о том, что он до сих пор не сподобился официально зарегистрировать свой брак. У вдов и сирот есть кое-какие льготы, но для этого надо быть официальной вдовой. Вернется с фронта, я его сама убью. А потом пусть женится на здоровье.

В северных городах рвались на улицах ракеты и снаряды, гибли люди и к Малке приехала из Хайфы ее подруга с двумя девочками, примерно ровесницами близнецов. Не берусь судить, что там было причиной, что следствием. Кончилось все тем, что Малка уступила им свою комнату, взяла Реувена подмышку и пришла жить ко мне. Единственный, кто этому не обрадовался, был Аттикус. Реувен считал кота венцом творения и не хотел играть ни с чем больше. Ребенок со скоростью метеора ползал по квартире, и исследования пространства всякий раз приводили его на кухню к кошачьим мискам. Здесь Реувен обычно начинал петь сиреной, приглашая Аттикуса на совместную трапезу. Однако кот мой тоже был не фраер и на время реувеновых прогулок предпочитал отсиживаться под кроватью, а то и вовсе за шкафом. Мы заполняли время, чем могли. Время от одного звонка до другого. Он позвонил всего четыре раза. Первый раз трубку взяла Малка, поставила на громкоговоритель, чтобы я могла слышать, и состоялся следующий многосодержательный диалог: