Эден Лернер - Город на холме

Осенью я вернулся на преподавательскую работу. Собранный, корректный, подчеркнуто спокойный. Но это не помогало, на меня все равно все смотрели с ужасом и жалостью. В нашем маленьком мирке все знали, чем для меня была Регина. Как-то раз я сидел в кабинете и работал. Редкий в наших краях дождь барабанил в окно. Я всегда любил этот звук, мог слушать его часами и поэтому недовольно поморщился, когда в дверь постучали.

− Войдите.

Хабадник, на вид лет тридцать пять, но из-за бороды они всегда кажутся старше. Сейчас будет или агитировать, или денег просить. Только этого не хватало.

− Вы профессор Гиора Литманович?

Странно. Такая внешность и при этом иврит и интонации образованного в университете сабры.

− Я.

− У меня для вас письмо из Ташкента.

Кабинет повернулся у меня перед глазами, только кофеварка на подоконнике осталась неподвижной.

− Из Ташкента? Что там?

− Я не читаю по-русски.

Вот болван, я спрашиваю его совершенно не об этом. От кого письмо?

Он протянул мне канцелярский конверт. Руки не слушались, сердце колотилось на весь кабинет, но я все-таки извлек оттуда бумажку. Почерк был не регинин. Это был другой почерк, навеки отпечатавшийся у меня в душе. Мелкие, но четкие буковки, которыми можно написать псалом на кусочке бумаги размером с две почтовые марки. Пуще чем письма отца берег я от обысков эти бумажки.

Марк, 5:35,36

Я метнулся к компьютеру, набил в поисковике.

− Дочь твоя умерла.

− Не бойся, только веруй .

На призывном пункте девушка посмотрела на меня с жалостью, так, как будто собиралась огласить смертельный диагноз и сказала:

− Ты направляешься в Хеврон.

И назвала номер части.

Хеврон так Хеврон. Слава Богу, что не Газа.

Я явился туда за два дня до Песаха. Стыдно признаться, но я попал в город праотцов в первый раз в жизни. По наивности я думал, что это я один такой дикий, что все нормальные израильские дети ездят сюда в рамках школьных экскурсий. Черта с два. Большинство ребят оказались в Хевроне в первый раз, и раза по три-четыре в день я слышал нытье на темы: “что мы тут делаем посреди арабов” и “кому нужны эти безумные поселенцы с их древними могилами”. Наша группа – сержант Эзра из какого-то поселения тут неподалеку, восемь зеленых срочников-рядовых и я – только-только успели познакомиться и запомнить друг друга в лицо, как последовал приказ занять дом по такому-то адресу, вести круглосуточное наблюдение за окрестными крышами и за дорогой, по которой евреи будут ходить в Маарат а-Махпела [73]. И так всю праздничную неделю.

Я, честно признаться, испугался. Неделю жить в арабском доме, да еще в компании Эзры и восьми других солдат. Сейчас смешно вспоминать, но первая моя мысль была, что мы превратим дом в свинарник и жить там будет невозможно. Не потому, что мы такие-сякие, а потому что в любом помещении, где живут солдаты и некому убираться, таки будет грязно. Потом я представил себе, как Эзра будет общаться с хозяевами, и мне стало уже совсем не хорошо. Ладно, Господь поможет.

При одном взгляде на этот дом я понял, что наше круглосуточное присутствие там более чем необходимо. Оттуда просматривалась (и, соответственно, простреливалась) не только дорога, но и крыши других домов, где могли засесть арабские снайперы. Если ради безопасности евреев мы вынуждены причинить арабам неудобства, то ничего с этим не поделаешь.

Маленький палисадник, детские качели под цветущим миндальным деревом. Серая кошка греется на парапете. Непохоже на линию фронта, но это именно она.

Эзра пару раз ударил прикладом в дверь. Нас словно ждали потому что дверь открылась почти сразу же. На пороге стоял седобородый старик в европейском костюме и куфие. Похоже, что наше появление его совсем не удивило. Он обратился к нам на иврите:

− Вы хотите вести наблюдения с крыши моего дома?

То, что для меня было волнующим приключением, для него было рутиной, повторяющейся каждый год уже не первый десяток лет.

− Мы имеем приказ занять дом на ближайшую неделю для наблюдения и защиты дороги на Маарат-а-Махпела.

− Хорошо, я могу узнать, кто командует?

− Я – сержант Менделевич. Если я занят, вот – капрал Стамблер. Соберите в одной комнате всех членов вашей семьи, мы должны проверить документы.

− У меня четверо внуков младше пяти лет.

− Если спят, можете не будить.

Про себя я отметил, что Эзра держится очень хорошо, дай Бог и дальше не хуже.

Поднимаясь по лестнице и проходя в салон, я заметил, что они живут куда богаче и чище, чем мои родители в Меа Шеарим. Видимо, старик не бедствует. Из кухни пахло каким-то очень вкусным варевом. В гостиной не было ничего, кроме дивана, застекленного буфета с красивым парадным сервизом и телевизора с большущим экраном. Большинство солдат разбрелось по дому в поисках опасных предметов. Старик в сопровождении двух человек отправился на третий этаж созывать домочадцев. Оттуда спустились четыре женщины и один мужчина. Проходя мимо буфета, они клали на полку свои удостоверения в оранжевых обложках и вставали около стены. Полная пожилая арабка, видимо, жена старика, села на диван.

− Займись, Стамблер, – сказал мне Эзра.

Я сгреб удостоверения с буфета и наугад раскрыл то, что лежало сверху.

− Интисар Идрис.

Молодая женщина в черном балахоне и белом платке демонстративно отвернулась к стене и стала что-то мурлыкать младенцу, которого держала на руках.

− Это ваша дочь? – обратился я к старику.

− Невестка.

− А сын где?

− В военной тюрьме.

Все ясно.

− Фатен Идрис.

Другая молодуха в такой же традиционной униформе, но без младенца, отозвалась по-арабски.

− А это дочь или невестка?

− Невестка.

−А сын где?

Если он скажет, что и второй сын сидит в тюрьме за джихад, я не знаю, что я сделаю.

− Работает по контракту в Бахрейне.

Как говорит Малка – женщина с телеги, лошади легче.

− Ахлам Идрис.

Пожилая арабка на диване повернула ко мне голову и тихо сказала:

− Это я.

− Ваша жена?

− Да.

Так, пошли дальше.

− Фадель Идрис.

Молодой мужчина с аккуратными черными усами отозвался на иврите:

− Это я. Я живу здесь со своими родителями.

Хозяин дома, Исмаэль Идрис, предъявил нам свое удостоверение еще на пороге.

На дне стопки лежала зеленая книжечка с двумя перекрещенными саблями и пальмой и надписью по-английски и по-арабски: “Королевство Саудовская Аравия”. Я осторожно раскрыл ее, прочел Эман Джалаби аль-Сауд и уставился на обладательницу паспорта. Рассматривать там было особенно нечего, поскольку все было закрыто черной тканью, кроме переносицы, глаз и кусочка лба. Прямые черные брови сошлись под углом, тщательно накрашенные веки задрожали, она тряхнула головой и из-под черной ткани донеслись английские слова: