Эден Лернер - Город на холме

− Ты специально надо мной издеваешься? Куда я ее повезу? Нас остановят на первом же блокпосте. Движение для палестинских машин запрещено.

Угораздило же меня такое ляпнуть.

− Ладно. Она сидит в кабинете. Иди к ней и скажи, что ты заставил меня покатать вас по городу на армейском джипе. И вот еще что. Седативы в доме есть?

− Что?

− Успокоительное, снотворное, что-нибудь такое.

− Есть кое-что. Мать принимает от сердцебиения.

− Будет легче, если твоя жена уснет, поверь мне.

Фадель с силой захлопнул дверь едва не угодив мне в лицо. Полминуты спустя появился одетый и не был доволен тем, что я до сих пор стою в коридоре.

− Зачем ты здесь торчишь? Вы уже и так конфисковали все острые предметы, вплоть до маникюрных ножниц. Чего ты еще боишься?

− Лекарство, – тупо напомнил я, глядя поверх его головы. Господи, дай силы остаться единственным нормальным в этом сумасшедшем доме.

Пока Фадель в кабинете заговаривал зубы Эман и поил ее успокоительным, я разбудил Хазановича и рассказал, что происходит, опустив самую главную подробность.

− Что я должен делать?

− Посиди здесь. Не спи. Ради Бога, не учи Талмуд, а то опять уснешь. Проснется Эзра – доложи.

− Он не поверит, что ты разрешил мне спать.

− Ты не спал. Для всех остальных ты не спал и вместе со мной видел, как ее высочество растеряло последние мозги.

Началась самая трудная часть операции. Не было никакой возможности предугадать, какие взятки Эман будет предлагать солдатам на блокпостах и как отреагирует на вид израильской базы. Я молился о том, чтобы лекарство подействовало. Наверное, Фадель молился о том же. Они показались в дверях кабинета. Эман висла на шее у мужа, ноги ее не держали. Лицо было открыто. Узнав меня, она пропела по-английски:

− А, это ты? Муж говорит, что ты везешь нас покататься.

Он даже не взглянул на меня, смотрел только на нее. Губы скривились от боли. Он ее любит, бедолага, любит по-настоящему.

Я развернулся на каблуках и скатился по лестнице.

− Ты можешь хотя бы притвориться, что ты нас не конвоируешь? – зашипел Фадель мне в спину на иврите.

Обнаглели. Что я им, Лиор Ашкенази [79]?

Эман уснула. Фадель положил ее на заднее сидение и хотел сесть туда же, но это совсем не входило в мои планы. Накинет удавку на шею – и привет. Он пробовал протестовать. Я не стал его бить, только сказал тихо, почти ласково:

− Бери ее и вон из моей машины. Блокпост там, километра полтора. Это если вы туда еще доберетесь. Поселенцы нынче очень злые.

В общем, повторилась утренняя сцена из кабинета его отца.

Мы недолго добирались до базы, и большая часть времени ушла на объяснения на блокпостах. В штабе я объяснил, что это саудовская принцесса, что она не привыкла к хевронским реалиям, опасна для себя и окружающих, а значит, и для нас. Проникновенно глядя в глаза офицеру, я намекнул, что его не украсит газетная шумиха о том, как мы свели молодую женщину с ума, а потом не допустили к ней медицинскую помощь. Офицер повисел на телефоне и объявил мне:

− Я дам тебе человека. Он довезет вас до блокпоста Галит. Это последний блокпост в H2. Туда за ней приедет машина из Красного Полумесяца. Ты прав. Это чудо нам тут на фиг не нужно.

Я сел на заднее сидение, солдат из штаба за руль. Свет редких уличных фонарей выхватывал из темноты лицо спящей Эман, такое нежное и беззащитное. Пусть живут счастливо, живут где угодно. Но не в Хевроне.

Мы остановились. Фадель аккуратно вытащил ее из машины, и она не проснулась. Поудобнее взял на руки и, не оглядываясь, пошел в сторону блокпоста. Там их уже ждали. Я сел за руль, солдат из штаба на переднее сидение.

− Так вы живете прямо в арабском доме, и семья там же?

− Уже пятый день. Или шестой.

− Брр. Я бы лучше яму себе выкопал в пустыне, честное слово.

Я бы тоже. Только я себе такой роскоши позволить не могу.

Не знаю, каким образом, по каким признакам, но старый Исмаэль все понял. Понял больше, чем его сын. Он смотрел на меня поверх голов своих домочадцев, смотрел мимо других солдат, и в глазах плескался безумный коктейль из ненависти и благодарности. Я отводил взгляд. Хватит с меня. Хватит.

Остаток нашего пребывания в доме не ознаменовался никакими событиями. Только кто-то из младших членов семьи решил внести посильный вклад в интифаду и напустил лужу Эзре в ботинок. Нечего оставлять ботинки где попало.

Нет слов передать, что я почувствовал при одном взгляде на унылую бетонную казарму. Там все будет предсказуемо, чисто и аккуратно, там не надо опасаться подвоха из-за каждого угла, там все свои. Никаких стариков со скорбными глазами и безумных саудовских принцесс. Понимая наше состояние, командование на сутки освободило нас от службы и инструктировало “отмыться, отоспаться и очухаться”. Что я не замедлил сделать. Час простоял под душем и десять часов проспал. Потом позвонил Малке. Не отвечал ни личный телефон, ни рабочий. Очень странно.

Впервые с начала сборов у меня появились силы и время подумать, а что я собственно тут делаю. Опять пришлось проводить грань между своими и чужими. Мое место в этом раскладе мне было понятно и рефлексии не вызывало. Частью чего-то большего, чем община, я осознал себя еще в тот Песах, когда отец меня выгнал. Как ни смешно это звучит, нам с Малкой пришлось пережить нечто похожее примерно в одном и том же возрасте, только ей на десять лет раньше. Познакомиться с собственным народом, его историей и культурой и обнаружить, что эту информацию от нас просто скрывали. Вопрос “а кто еврей?” у меня уже много лет как не возникал и уж во всяком случае не в отношении хевронских поселенцев. Хеврон – наше общее достояние, они его хранят и этим все сказано.

А вот в арабах я впервые увидел обычных людей, с обычными человеческими чувствами и слабостями. В Газе такого не было. Это был конвейер. Я даже помню сон, который преследовал меня там. Стою на вышке с автоматом, внизу море согбенных спин, лиц не видно, время вечернего намаза. И я знаю, что под каждым десятым пиджаком или курткой – нож, топор, взрывное устройство. Но не знаю, под какими именно. Стреляю наугад – и крик боли, и птицей взвивается в небо пустая одежда. Может быть, это потому что в Газе я имел дело с толпой, а в Хевроне жил в доме арабской семьи и имел возможность увидеть хоть какие-то проявления человечности. Толпа всегда тянет человека вниз, толпа совершает преступления, на которые каждый индивидуум по отдельности никогда не пойдет. И толпа властвует над арабом больше, чем над евреем или европейцем. Большинство арабов не представляют себе жизни вне деревни, вне общины, без пригляда старейшин. Собственное мнение, то, чего я с таким трудом для себя добился, то, что так ценил в Бине – для араба непозволительная роскошь, там за это просто убивают. Кстати, о Бине. Если отцу не нравилось что-то в ее одежде или поведении, он не стеснялся в выражениях и говорил: “Это что еще за прицус [80]! Переоденься немедленно!” Но одно дело Иерусалим, другое дело Хан Юнис. Я был зеленым новобранцем, вот как мои ребята сейчас. Мы шли по улице – бедуин и два ашкеназа – и едва успели отпрыгнуть, когда нам на голову посыпались осколки стекла, а из окна на втором этаже прыгнула прямо на асфальт девочка-подросток в джинсах и хиджабе. Вся спина у нее была в крови. Из окна высунулся мужчина средних лет и закричал нам на иврите: