Эден Лернер - Город на холме

− Уведи своих казаков отсюда. Тебе не удастся нас запугать.

Запугать их мне, может быть, и не удастся, а вот рассмешить Розмари он сумел. Из всего полицейского наряда она единственная понимала идиш и в ответ на эту реплику фыркнула как девчонка.

− Отец, здесь командует инспектор Коэн, а не я. Она выполняет распоряжение суда. Без этого… подозреваемого… мы отсюда не уйдем.

− Это ты источник злобных наветов. Ты хочешь опорочить нашу общину, единственную общину, выполняющую волю Творца. Я проклинаю тебя! Пусть следующая пуля, выпущенная в солдата сионистской армии, будет твоей.

“Амен”, − подумал я. Если я не заслужил у неба счастливой жизни с Малкой, то, может быть, все-таки заслужил достойную смерть в бою. Следующие сборы у меня через год, дай Бог, чтобы в течение года никто из наших не погиб. Но Розмари и ее коллеги не обязаны тратить свое рабочее время на прослушивание наших семейных драм.

− Отец, пока твой заместитель не сдастся полиции, вы не сможете продолжить занятия. У нас есть много способов вам помешать. Инспектор Коэн очень хорошо поет [114].

Услышав эту страшную угрозу, Мандельбаум, наконец, сполз с кресла. Отец что-то сказал ему, я не расслышал. Рядовые аврехи стали плевать нам под ноги, но отец поднял руку, и это немедленно прекратилось. Возможно, он считал, что не подобает плеваться в святом месте, и не хотел видеть грязный пол.

Я ходил по своему району, как по Хеврону и Газе, всегда готовый отразить нападение. Во всяком случае, камней я огребал столько же, если не больше. Вот только автомата, бронежилета и шлема у меня не было. Пришлось обходиться куском арматуры. В нашу квартиру я все равно приходил, как к себе домой, не испытывая ни малейших сомнений в своем на это праве. Отец давно уже утратил право кого-то отсюда выгонять, тем более меня. Бина научила младших произносить в послеобеденном благословении “ахи, мори, бааль а-байт а-зе” [115].

Впрочем, младших у нас поубавилось. Мы с Биной понимали, что когда по заявлению Нотэ и при его помощи светская полиция арестует внучатого племянника Ребе, нам придется очень не сладко. Поэтому мама обратилась за помощью к своим сестрам. В свое время отец сделал все, чтобы изолировать ее от любящих ее людей. И теперь тетки с готовностью пришли на помощь и согласились разобрать нашу мелюзгу. Мама и Бина повезли девочек и малышей в Бней-Брак, а я повез мальчишек тете Дворе в Цфат. При одном взгляде на тетю Двору я обрадовался. Она хоть и рада мальчишкам, потому что у нее целый выводок девочек, но все равно не даст им забаловать и сесть себе на шею. Крупная и громогласная, она совсем не походила на маленькую тихую маму, но очень ее любила. Я, лучше чем кто-либо другой, знал, сколько эти троглодиты едят и как быстро из всего вырастают, и потому меня угораздило заикнуться о деньгах на расходы. Тетя Двора замахнулась на меня разделочной доской и грохнула басом как из бочки.

− Шрага, закрой рот. Думаешь, начитался гойских книжек и стал умнее всех? Да чтобы я за родных племянников деньги брала. Бедная Эстер-Либа, вырастила обормота на свою голову!

− Тетя Двора, простите меня, я сказал глупость.

− Тоже мне новость. Вот тебе лучше на дорожку.

Завернутый в фольгу солидный кусок чего-то там перекочевал в мою сумку.

− И благословить перед едой не забудь! Думаешь, деду твоему легко на небе за нас всех просить?

Тут нас всех ожидал удар. Мандельбаум просидел в тюрьме три дня, а потом был отпущен под залог, который вся община ему собрала. Правда, судья заставила его сдать суду оба паспорта – английский и иорданский. Процесс был назначен на после осенних праздников. Я злился на полицию вообще и на Розмари в частности, хотя и понимал, что никакого контроля над судом у нее нет и она тоже переживает. Нотэ явился ко мне на стройку и сказал, что больше не может стеснять Офиру и хочет вернуться домой.

− Ты с ума сошел. Тебя будут бить каждый день, чтобы ты отказался от показаний.

− Мне нечего стыдиться. Я не хочу больше прятаться. Я хочу посмотреть ему в глаза и вслух, при всех, рассказать, что он со мной сделал, как надругался над моим доверием.

− Тебе никто не даст.

− Я буду добиваться. А пока я прячусь, все думают, что я его оклеветал.

Нотэ вернулся домой. Занятия в йешиве начались после девятого ава [116], но там ему сказали, что не позволят ему осквернять это святое место своим присутствием. Все население нашего дома складывало мусор под нашей дверью. Вонь стояла страшная. Стоило Нотэ выйти на улицу одному, его начинали бить, не опасно для жизни, но больно и унизительно. Я выговаривал ему, чтобы он не совался на улицу без меня. Он выслушивал, улыбался кроткой улыбкой, как Моше-Довид (я так не умел, хоть меня режь), и отвечал, что я не обязан до конца своих дней его охранять и он должен научиться жить самостоятельно. Вот так, прожил человек несколько дней у Офиры и уже как заговорил.

На этом фоне я работал с нашей новой соцработницей, энергичной матроной из Ар Гило, устраивая Ришу в интернат для слепых. Надо было собрать кучу справок, пройти несколько собеседований. Еще в начале года Малка сделала мне бумажку на официальном бланке агентства, что я вроде как опекун своих младших. До сих пор врачам и полиции хватало этой бумажки. Когда до них доходило, что они будут иметь дело со мной, а не типичным жителем Меа Шеарим, они вздыхали с видимым облегчением. Но интернат требовал подписи официального опекуна, отца или матери. Я без колебаний подделывал мамину подпись. На фоне остальных моих грехов это не выглядело так ужасно. Кроме того, Ришу надо было подготовить к этому важному изменению в ее жизни. В последние два года кто-то из нас всегда был с ней рядом. Не я, так Бина, не Бина так Моше-Довид, не он, так мама. Ее вселенная сузилась до комнаты, кухни и туалета. Даже здоровые дети харедим отстают от общеизраильской школьной программы, а что взять с инвалида. Ей было одиннадцать лет, а она не знала таблицы умножения, не умела читать без огласовок, ни разу не находилась в одном помещении с компьютером. Накануне нового года соцработница позвонила мне с радостными новостями. Опять же после осенних праздников Ришу ждут в интернате.

Дни трепета между новым годом и Йом-Кипуром [117]не помешали нашим соседям травить нас с прежним энтузиазмом. Бине тоже доставалось. Но те, кто думал ее запугать, получили обратный результат. Она перестала горбиться и стесняться, ходила подняв шею и “обольщая взорами” [118], серебряные йеменские серьги качались в такт шагам. Весной ей исполнилось шестнадцать, и пока я два месяца отсутствовал дома, она из девочки превратилась в статную белолицую красавицу вроде Хиллари, только глаза серые и волосы темные. Каким бы я не был усталым, как бы не было нам всем тяжело, я каждый день находил повод сказать Бине, что она сокровище и подарок. Осознав это, она точно не согласится ни на одного из этих недоумков, привязанных к отцовской капоте и материнскому фартуку. К моему удивлению, с ней продолжала дружить Фейга из квартиры напротив. Ну до чего приятно видеть, что даже в этом сумасшедшем доме все-таки есть люди, не забывшие пользоваться собственным разумом.