Эден Лернер - Город на холме

− Когда она вернется к тебе, передай ей, что ее подруга сошла с ума. Она в психушке в Москве.

− Передам.

Когда-нибудь она перестанет к этому возвращаться? Я уже сам не далек от психушки.

− Твою Малку решили убрать потому, что она наступила на хвост мафии. Они инсценировали падение машины в пропасть, но сделали это очень непрофессионально. Мы исследовали машину. Малка действительно в ней находилась, но ее труп там не разлагался. Я не знаю, кому поручили это дело после того, как я заболела.

− Розмари, ты перенапрягаешься.

− Да, извини. Я посплю, ладно?

Она засыпала, но даже во сне ее восковое лицо оставалось напряженным от боли.

Два дня спустя.

− Шрага, я хочу, чтобы меня похоронили в Хевроне. Там мои близкие.

Ну и задачу она задала. В Хевроне даже галахического еврея похоронить проблема. Где мы ее положим? Не на арабское же кладбище.

− Хиллари, она хочет быть похороненой в Хевроне.

− Я знаю.

− Что мне ей сказать?

− Скажи, что все устроено. Я договорилась с христианским монастырем. Синий купол, ты, наверное, видел, если с обзорной башни смотреть?

− Как ты их уговорила?

− Оказала монахам услуги интимного характера. Не пугайся, Шрага, это я так шучу, чтобы не заплакать. Остались у меня кое-какие цацки, так сказать, из прошлой жизни. На выпуск из школы миссис Норвелл подарила.

Три дня спустя.

− Вам сейчас туда нельзя. У нее уже посетители.

− Какие посетители?

− Трое из посольства.

Я дождался, пока регистраторша отвлеклась, и взвился по лестнице на второй этаж. Что это еще за трое из посольства? Я не стал заходить, остановился у открытой двери, прижавшись к стене затылком и спиной и напряженно прислушиваясь.

− Отменено распоряжение о твоей ликвидации. Тебе уже ничего не угрожает.

− Почему отменено?

− Потому что вместо тебя ликвидирована другая женщина, похожая на тебя.

− Я даже знаю кто. Но она жива, а я умираю.

Пауза. Наверное, они решили, что она бредит. Другой голос, тоже мужской.

− Мы долго искали тебя. Твое удостоверение пришло по адресу One Police Plaza из Торонто.

− Вы же хотели, чтобы я исчезла. Вот я и исчезла.

− Мы не хотели, чтобы ты исчезла в израильскую полицию вместе со всеми нашими наработками и контактами, – раздраженно встрял первый голос.

− Сейчас не об этом речь, – прервал второй. – Розмари, тебе восстановят пенсию NYPD. Это уже решенное дело. You can come home.

Молчание. И как шелест долгожданного первого осеннего дождя на иерусалимской мостовой.

− But this here is my home.

− Эта кровать? Этот хоспис? Это все, что они тебе предложили?

− But they are my family [128].

Я сполз по стене. Американцы вышли из палаты и не заметив меня, спустились по лестнице.

Еще три дня спустя, в пятницу, Натан ушел в хоспис и не вернулся к началу субботы. Быстро стемнело. Моше-Довид прочел кидуш [129], я, не чувствуя вкуса, что-то сжевал. Во мне нарастало беспокойство, какой уж тут субботний отдых. Меня совсем не радовала переспектива поездки Натана домой на арабском такси. Пешком оттуда идти часа два, не меньше, и погода мерзейшая. Хотя, может, он и пойдет пешком, с него станется. Лавры главного нарушителя шаббата в нашей троице прочно достались мне. Около семи вечера я сказал Моше-Довиду:

− Сиди и никому не открывай. Я пошел.

Он поднял от Гемары прозрачные светло-серые глаза.

− Тебе не надо никуда идти. Там уже все произошло.

Я хлопнул дверью с такой яростью, что вся конструкция затряслась. И увидел Натана. Он сидел на куче бетонных блоков и плакал, в пальцах дрожала незажженная сигарета. В другой раз я бы ему устроил, но сейчас было не до этого. Я осторожно разомкнул его пальцы, сигарета упала в грязь.

− Она просила меня сделать для нее кидуш.

− Ну?

− Я сделал. Она была уже очень слабая и говорила в основном по-английски. Я не все понял.

− Что ты понял?

− Она повторяла: Юстина Гринфельд, сообщите Юстине Гринфельд. Ты знаешь, кто это?

− Не знаю. Хиллари надо спросить.

− Думаешь, родственники? – спросил Натан с непонятной надеждой. Фамилия зейде Реувена была Гринфельд.

Господи, ну какое это сейчас имеет значение?

− Не думаю. Ты же знаешь, из их семьи никого кроме него не осталось. А что она еще сказала?

− Она сказала: Thank you for being so brave [130].

− А еще?

− Она задрожала. У нее закатились глаза. Тут же набежали врачи, велели мне уйти. Я ждал в приемной. Мне сказали, что она умерла.

Это был совершенно беззвучный, типично мужской плач, когда все тело напряжено, закручено в тугую спираль. Так плакали мы в Газе, провожая товарищей, стесняясь голосить, чтобы не уподобиться девушкам. Я снял с пояса лезерман [131], сделал на вороте свитера надрез [132].

− Тебе надрезать?

− Я сам. После шаббата.

− Как хочешь.

Ни Ури, ни Хиллари уже к телефону не подойдут. И машину мне никто в аренду не даст, потому что все гаражи закрыты. У евреев шаббат, у христиан праздник, 25-го декабря. Значит, я попаду в Хеврон не раньше послезавтра.

Я выехал из Иерусалима еще затемно, первым автобусом, и попал в Хеврон рано утром. В морозном воздухе перекликались мусульманские призывы на молитву, усиленные динамиками. Я шел мимо стены, на которой разыгрывалось своеобразное соревнование. Еврейские стенописцы рисовали на бетоне Авраама и Сару, царя Давида, бело-голубые флаги и безымянную женщину, несущую на руках завернутого в простыню умершего младенца. Арабы закрашивали и поверх наносили свои сюжеты – винтовки и ключи [133]в поднятых руках, оливковые деревья умирающие за колючей проволкой, черно-красно-зеленые флаги и голубей мира в бронижилетах. Потом евреи закрашивали и все начиналось сначала. Я остановился, не веря своим глазам. Обычная панорама Хеврона, на двух холмах с седловиной. Знакомая по Талмуду четверка [134]– орел парит на городом, лев и олень смотрят прямо на меня, а вот леопард принюхивается к земле, словно ищет кого-то. Но эти четверо как бы обрамляют город, а прямо из центра, из седловины между двумя холмами, выпархивает, разбрызгивая искры, похожий на колибри феникс с раздвоенным хвостом. Откуда это здесь?

Я дошел до блокпоста на входе в Тель Румейду. Навстречу мне из джипа вылезла пара сонных продрогших солдат. Господи, что за нравы. Где это видано, чтобы жители Тель Румейды оставили солдат без утреннего кофе? При мне такого не было. Я показал удостоверение личности и заявил:

− Я в гости к Ури и Хиллари Страг.

− Ты что? Какие гости. В Тель Румейде одни старухи с малышами остались.

− А где все?

− В Касбе. Они заняли дом, куча женщин с детьми постарше.

− Что значит заняли? Его же выкупили.

− А я почем знаю. Слава Богу, меня туда не поставили. Я с еврейскими женщинами воевать не нанимался.