Эден Лернер - Город на холме

Я шла мимо Бейт-Адассы. На этот раз было тихо, ни криков, ни камней. В школе они все, что ли? Внезапно я поняла, что на мою трость наступили, и я не могу выдернуть ее. “Пусти”, − тихо сказала я по-английски. – Пусти, я не знаю, кто ты, но я не нападаю на тебя. Я не террористка, и я имею право здесь ходить”. Вместо ответа я услышала треск хрупкой пластмассы под тяжелой подошвой. Скоро также будет трещать мое запястье. Потом шея. И на этом закончится кампания гражданского неповиновения Рании Наджафи [144]. Теплые гладкие пальцы накрыли мою заледеневшую от страха левую руку и уверенный женский голос сказал по-английски же: “Не смей этого делать”. Послышалось проклятие на иврите, звук плевка и удаляющиеся шаги.

− Ты наблюдательница? – спросила я, подняв лицо.

− Муставэтин [145], – это ненавистное слово, которое все с отвращением из себя выталкивали, прозвучало над моей головой как победный аккорд.

Страх никуда не исчез, наоборот, захлестнул меня ледяной волной. Сейчас она уведет меня в какую-нибудь подворотню и там они всей кучей на меня набросятся. Мне бы сообразить, что как раз в этом случае она бы стала выдавать себя за иностранку. Но язык делал свое дело помимо разума.

− Отпусти. Закричу.

Пальцы соскользнули с моей руки, сделав при этом легкое поглаживающее движение.

− Пожалуйста, иди самостоятельно, я знаю, что ты можешь. А вот кричать не советую. Давай лучше споем. От страха очень помогает. Думаешь, мне не страшно ходить по Касбе?

По Касбе! Зачем она это делает? Даже я не решаюсь туда соваться, отец говорит, что там собирается шпана со всего города. Может быть, она ходит туда под охраной солдат?

− Зачем ты туда ходишь?

− А ты зачем сюда ходишь?

− Имею право.

− И я имею. Касба была еврейским кварталом. Ты хорошо говоришь по-английски. Пошли, погуляем.

Домой-то мне идти через Тель-Румейду, а такая провожатая очень кстати. Хватит с меня на сегодня гражданского неповиновения, ну и натерпелась же я страху.

− Мне через Тель-Румейду идти.

− Значит, по дороге.

Я услышала два характерных шага (американские женщины шагают куда шире местных) и тут она запела. Я думала, что это она так неудачно шутит, когда она сказала “давай споем”. Эль-Халиль не тот город, чтобы петь на улице. Но не успела я оправиться от первого шока, что еврейка может нормально разговаривать, а не визжать, как наступил второй шок. Она пела негритянский спиричуэл, тот самый, который я часто мурлыкала себе под нос в ожидании очередного удара, камнем или словом, не важно.

Но это же песня угнетенных. Как она может ее петь? Что-то просвистело мимо нас и ударилось об асфальт, еврейка притянула меня к себе, я ощутила запах сладких фруктовых духов и грудного молока. Теперь она шла в одном ритме со мной.

– отдавалось от каменных стен и железных ворот.

− Дай мне руку. Сейчас будет блокпост.

Последовал диалог на иврите, солдаты смеялись, никто не стал меня обыскивать. Мы прошли по знакомой дороге и теперь, чтобы добраться до дома, мне нужно было лезть вверх по лестнице.

− Мне отвести тебя домой или справишься сама?

К тому времени я уже поняла, что американцы наивны до смешного, что взрослые люди не знают элементарнейших вещей, но этот вопрос побил все рекорды. Неужели она действительно считает, что мои родители и брат умирают от желания ее видеть?

− Сама. Только ты не ходи в Касбу. Я тоже туда не хожу.

Не знаю почему, но мне стало грустно при мысли, что ее убьют, эту наивную дурочку, не представляющую, куда она приехала. Как ни крути, но она сцепилась со своими ради меня.

− Хеврон – это наш дом. Что же мы за хозяева, если отдадим его всякой криминальной шушере. Наш город заслуживает от нас не меньше, чем отваги на все сто процентов.

Ну вот, понесла сионистскую пропаганду. Я выдернула руку и стала подниматься по лестнице.

− Наш с тобой дом, – донеслось до меня.

Отец нажал на все педали, дал на тысячи динаров взяток и добился, чтобы меня приняли в престижный лицей для слепых в Аммане. На первом же иорданском блокпосту по ту сторону моста Алленби, я поняла, что не одни евреи получают удовольствие от контроля и власти. За несколько лет, проведенных в Иордании, я регулярно в той или иной форме сталкивалась с тем, что для иорданцев мы, палестинцы – позорище, нежелательные родственники из глухой деревни, вечная головная боль, претендующая на их благополучную спокойную жизнь. Это было очень странно. Диалект, обычаи, даже фамилии – все было абсолютно таким же. Но если не считать этих дел, в Иордании мне очень нравилось. Большая библиотека на многих языках, куча аудиокниг, компьютер с новейшими программами, бассейн. Никаких комендантских часов, никаких учений прямо на улице, никому не надо каждый день доказывать свое право ходить, дышать, жить. И учительницы, готовые ответить на любой вопрос. На любой, кроме одного: куда я денусь, когда истечет срок моей учебной визы, дающей право на пребывании в Иордании? Другие иностранки, египтянки и сирийки (из Палестины я была одна), особенно те, у кого было остаточное зрение, мечтали выйти замуж за иорданца. Хоть за старого, хоть за бедного, хоть за вдовца с детьми, лишь бы выйти. Я этого не понимала. Умм Кассем поставила мне слишком высокую планку. Только что я буду делать в Эль-Халиле со своей высокой планкой? В Эль-Халиле, где даже зрячие мужчины сидят без работы.

Отучившись и получив иорданский аттестат о среднем образовании, я вернулась домой. К тому времени игра на фортепиано и иностранные языки стали модным делом для девочек, и мама уступила мне большую часть своих учениц – тех, кто жил в H-2. По сыгранной гамме я могла определить возраст девочки, настроение, длину пальцев. Дело было не в деньгах. Мы просто старательно создавали подобие нормальной жизни. Тахрир поступил в местный университет на факультет исламского права. Отец был страшно недоволен. Он, естественно, хотел, чтобы Тахрир изучал менеджемент и помогал ему в делах. Оба сына от Хадиджи стали врачами, один жил в Париже, другой в Кувейте, и в Эль-Халиле они уже много лет не появлялись. По этому поводу отец с Тахриром постоянно ругались, насколько вообще отец может ругаться с сыном в арабской семье. У нас это происходит так – сын стоит с опущенной головой и молчит, а отец в выражениях не стесняется. Лишь изредка Тахрир позволял себе высказываться примерно так: если кого-то, не будем указывать пальцем кого, и устраивает жизнь под еврейским сапогом, то его, Тахрира, она не устраивает, и он никогда не смирится с таким положением. Что даже если некоторые, опять же, не будем указывать пальцем кто, забыли заповеди ислама ради европейских прибамбасов, то для него, Тахрира, заповедь о джихаде никто не отменял. Отец понимал, что оплеухами Тахрира не проймешь, что после бесконечных побоев в тюрьмах и на блокпостах ему уже ничего не страшно. Вместо этого отец бросал что-нибудь презрительное типа: