Эден Лернер - Город на холме

Эти встречи стали единственной радостью моей жизни, и иногда он меня просто умилял – даром что был на десять лет старше. Он был свято уверен, что чай из ромашек, собранных в церковной ограде, помогает от насморка, что прикосновение седьмого сына в семье лечит от последствий укуса бешеной собаки, что если чешется ладонь – то это к деньгам, а если ухо – то, значит, тебя кто-то за глаза проклинает. Воображаю, как чешутся уши у международных наблюдателей. Поселенцы проклинали их цветисто, разнообразно и не переставая.

С Риордана какой спрос, он не знает наших обычаев, а вот я по понятным причинам потеряла бдительность. Последствия не заставили себя ждать. Тахрир, не постучавшись, зашел ко мне в комнату (чего раньше никогда не делал) и отвесил мне две такие пощечины, что я думала, голова отвалится.

− За что? – захлебнулась я.

Этот вопрос был лишним, я примерно представляла себе, за что. Пару раз мы с Риорданом появились на улице, и кто-то уже настучал. Я даже догадываюсь, кто.

− Ты как себя ведешь! Совсем стыд потеряла! Марван из-за тебя сидит в тюрьме, а ты с иностранцем путаешься!

Вот это новость. Я Марвану никаких клятв перед имамом не давала. В Н-2 его не заманивала. И Алису Равикович с ребенком тоже не я убивала. И если в глазах Тахрира и его компании я из-за этого стала палестинкой второго сорта, значит, так тому и быть. Мне не привыкать.

− Мало того, что бездельничаешь, так еще и позоришь нас.

Так, понятно, откуда ветер дует. Куском хлеба меня Амаль попрекала регулярно.

Какая я умная, аж самой противно.

− Твоя Амаль, как шакал в чужом саду. Если бы мама была жива, она бы такую шваль на порог не пустила.

За это я получила еще пощечину. Хочет убить, пусть убивает. Жить без Риордана я все равно не буду.

Амаль запирала входную дверь, но забыла запереть выход на крышу. Или может быть сочла, что я испугаюсь лазить. Я выросла на этих крышах, солдаты регулярно закрывали для нас улицу Аль-Шухада. Да что я. Наша соседка Ибтихам каждый день таким образом пробирается огородами и дальше в H-1, где живет ее любимая младшая внучка, которая недавно родила. Бабушке 82 года.

Как-то раз Риордан сказал:

− У меня для тебя подарок. Протяни руки горстью.

− Надеюсь не паук? – пошутила я.

− Я никогда не надругаюсь над твоим доверием.

Это тебе не Амаль. Ее любимым развлечением было сунуть мне в руки что-нибудь горячее и потом лицемерно жалеть меня, что я опять обожглась. Риордану я этого не рассказывала, а ожоги на ладонях объясняла собственной неосторожностью. В мои сложенные горстью руки он вложил что-то маленькое, подвижное и пушистое.

− Это что?

− Цыпленок.

− Откуда?

− Из магазина Раджаби. Когда я сказал, что это для тебя, он отдал мне его бесплатно.

Магазин Раджаби. Один из двух арабских магазинов, еще открытых в нашем районе. Один торгует вышивками для туристов, другой живыми голубями и курами. То, что он сказал, что для меня, это не очень хорошо. Ладно, проехали. Я прижала пушистый вертлявый комочек к щеке.

− Спасибо, но… я не могу держать его дома. Это опасно.

− Он будет жить у дам. Захочешь пообщаться − приходи.

Последняя фраза относилась, конечно, к нам обоим. Наше общение уже давно продвинулось дальше невинных рукопожатий. Он делал со мной, что хотел, и я наслаждалась каждой минутой. Я только хотела ощущать его всеми возможными способами, быть счастливой, благодарной и ласковой. И отомстить Тахриру и Амаль единственным возможным способом – их опозорить. Или Риордан увезет меня на свой Изумрудный Остров, или Тахрир убьет, чтобы избежать бесчестия. И то и другое лучше, чем то прозябание, которое меня ожидало.

Амаль не могла даже дотерпеть до родов. Как только она узнала, что будет мальчик, она почувствовала себя в доме полной хозяйкой, и в один из дней я обнаружила мамину шкатулку с драгоценностями пустой. Формально она конечно была права. Драгоценности передаются от свекрови к невестке, а не от матери к дочери. Прояви она чуточку ума и такта, ей бы и так все досталось без моего презрения в качестве довеска. Но она выросла в нищете в лагере беженцев и хотела всего и сразу. В шкатулке остался только маленький крестик на золотой цепочке. Значит, я буду его носить. Когда Амаль начала свиристеть, что мусульманке не подобает носить крестик, я не сдержалась:

− Это единственная память о маме, которая у меня осталась. Что-то мне подсказывает, что если я не буду носить его на себе, я в один прекрасный день его просто не досчитаюсь.

Я думаю, именно в этот день Амаль приняла решение избавиться от меня навсегда.

Для меня было большой неожиданностью узнать о том, что, оказывается, Мэри, Эрика и Бланш, или как Риордан их называл, ladies, то есть дамы, не знали о наших с ним делах достаточно долгое время. Я-то была уверена, что они специально оставляли нас одних. В конце концов, я им не дочь и не внучка, и моя добродетель это не их забота. Но они жутко обеспокоились, заставили меня пройти домашний тест на беременность (я и не знала, что такие бывают) и, не обнаружив ничего, требующего срочных мер, сели обсуждать моральную сторону вопроса.

− Я всегда знала, что ISM это bad news. Они анархисты, для них нет никаких моральных преград. Вот так свести на нет всю нашу работу! Соблазнить ребенка, да еще здесь, в такой традиционной культуре. В штанах у него кое-что чешется! Да его убить мало.

Даже в адрес солдат и поселенцев Мэри не употребляла таких резких слов.

− Что значит соблазнить? Что, у нее своих желаний быть не может по определению? Рания, тебе уже есть восемнадцать?

− Скоро будет.

− Нет, как вам это нравится? “Скоро будет”. Он даже по западным понятиям незаконно поступил. Какая разница, есть ей восемнадцать или нет, важно, что она не привыкла к свободе, а он этим воспользовался.

И тут я рассказала все как есть. Что Амаль издевается надо мной и настраивает против меня отца и брата, и что я надеюсь, что Риордан возьмет меня в жены и увезет отсюда. Что даже если этого не произойдет, свою долю счастья я в жизни уже получила. Что у любого, кто живет под оккупацией, смерть – это часть реальности, что я готова умереть и не вижу в этом никакой трагедии. Повисла тишина, было слышно только, как мой цыпленок скребет пол своей когтистой лапкой.

− Он ведь нам всей правды не рассказал, – выдохнула Бланш. – Мы только недавно узнали. Он кочевал из школы в школу, нигде больше, чем на год не задерживался. Там были истории с ученицами старших классов. Прости, Рания. Если можешь, прости.

− Вам незачем винить себя, – ответила я. – Конечно, он красив, конечно, девочки в него влюблялись. Я не понимаю, что в этом такого ужасного. Просто он ирландский националист, а значит, ему всякое лыко в строку, всякая вина виновата. Я не верю, что он сделал что-то плохое. Я сама его полюбила, меня никто не заставлял.