Эден Лернер - Город на холме

Резкий ответ уже был готов сорваться у меня с языка, но в этот момент с улицы раздался вой полицейских сирен и визг тормозов.

− Вот вам шерифы сейчас покажут. Всех повяжут, голубчиков, – прокомментировала официантка. – А вы бы постыдились, – обратилась она к нам с Розмари. – Взрослые женщины, а ведете себя, как подростки.

В буфет ввалился целый наряд полицейских с овчарками на поводках. Я немедленно схватила со стойки перечницу, чтобы в случае чего пустить перцу собаке в нос. Так в Плашове спасся от эсэсовской собаки еврейский подросток, специально с этой целью укравший перец с кухни. Комендант похвалил его за находчивость и прострелил ему голову. Розмари спрыгнула с табурета и загородила меня.

− Значит так, смутьяны, – сказал старший шериф. – У вас тридцать секунд, чтобы разойтись. Цветным в цветную секцию, белым в белую. То, что за этим последует, вам не понравится. Я вас предупредил.

− Ваши законы не справедливые! Мы не подчинимся!

− Приедут еще автобусы! Buses are a-coming!

− Всех не пересажаете!

И тут началось. Дубинки мелькали в воздухе, щелкали наручники, людей волокли за волосы, псы рвались с поводков. Розмари получила дубинкой по лицу, у нее заплыл глаз. Меня ударили о стойку головой – не нарочно, но больно. Нас выволокли из буфета и посадили в воронок вместе с еще несколькими девушками. Вот тебе и перекусили.

Оправившись от первого шока, наши соседки вели себя так, как будто поехали на загородную прогулку. Несмотря на то, что им тоже попало дубинками, особенно негритянкам, они пели, смеялись, делились секретами, одна достала зеркальце, и оно пошло по кругу ко всеобщему удовольствию. Розмари тяжело дышала, положив голову мне на плечо. Все-таки это не развлечение для пятидесятилетней женщины с больным сердцем и астмой. После рождения Майки она сильно сдала здоровьем. Он у нее поздний, дитя последней надежды.

− А куда едем? – осведомилась изящная миловидная брюнетка с запекшейся ссадиной на лбу.

− Известно куда. В тюрьму Парчман, – ответили из дальнего угла.

Из разговоров девушек я поняла, что группы студентов приезжают в Джексон специально, чтобы массово и публично нарушать законы о сегрегации (давным давно упраздненные Верховным Судом) и таким образом забить все тюрьмы и надоесть властям. Стандартный приговор по таким делам – месяц тюрьмы, а выходить под залог студенты принципиально не хотели. Называлось это – Freedom Ride, поездка по маршруту свободы. Маршрут свободы привел нас в самую страшную тюрьму штата Мисиссипи. Даже мне при виде этого комплекса стало очень не по себе, ну только трубы крематория не хватает. Тридцать дней. Если Розмари расклеится, ее отправят в больничный блок, и оттуда она уж точно живой не выйдет. А Даниэль? Я сказала, что еду на две недели, а тут больше месяца. Мы уже давно не живем как муж и жена, но надо отдать ему должное – ему не все равно, что со мной происходит. Даже если он узнает, где я, даже если внесет залог, я без Розмари никуда не пойду.

Нас сфотографировали в профиль и анфас и стали печатать пальцы. Немолодой шериф взял меня за запястье и отпрянул, как будто увидел призрака. Я едва не ударилась рукой о крышку стола:

− Мэм… Я был там… 42-я пехотная… Дахау… Это недоразумение… Я не буду вас оформлять… Я доложу начальству, и вас освободят.

− Это не недоразумение. Я на своем месте. Я четырнадцать лет ждала.

Он развернулся и ушел. На его место тут же встал молоденький, не обремененный тяжелыми воспоминаниями. После фотографий и печатания пальцев, мы поступили в распоряжение надзирательниц. Нам всем корректно, но решительно предложили раздеться. Потом каждая арестантка ложилась на банкетку и надзирательница совала ей между ног палец в перчатке. Потом надзирательница окунала палец в какой-то едко пахнущий раствор и совала между ног следующей.

− Это зачем? – шепнула я соседке.

− Проверка девственности. Если кто-то не замужем, но уже не девушка, ей можно пришить еще одну статью – аморальное поведение.

До такого даже в третьем рейхе не додумались. Знали бы они тут про мое поведение.

В восьмиместную камеру нас набили двадцать человек. Надзирательницы разлили на бетонном полу пару ведер ледяной воды и поставили вентилятор. Сразу стало холодно и сыро. На восьми железных лежанках без матрасов спали вповалку. На завтрак – хикори-кофе и белый хлеб с патокой. На обед – черные бобы со свиными хрящами. На ужин – то же самое, только в холодном виде. В общем, жить можно. Главное, что знаешь, когда это закончится. Когда знаешь, что когда-нибудь это кончится, можно пережить что угодно. По ночам, привлеченные сыростью и открытым окошком, к нам на обед слетались лютые мисиссипские комары. Девочки шутили, что комары, не иначе, состоят в ку-клукс-клане, а вот мне было не до смеха. Розмари совсем сдала, подбитый глаз загноился, она захлебывалась кашлем по ночам. Она не жаловалась, терпела. К концу третьего дня я одурела от недосыпа, сидела, привалившись к стене, положив голову Розмари себе на колени.

− Прости, деточка. Я тебя использовала.

Я положила свое обезображенное запястье ей на лоб. Так и есть, жар, бредит, заговаривается. Завтра буду требовать врача, и будь что будет.

− Розмари, ты говоришь ерунду. Я сама с тобой напросилась.

Странный звук, нечто среднее между смехом и кашлем.

− Я не про сейчас. Я про Маутхаузен. Когда мы туда вошли, думала, ума лишусь. Трупы, зловоние аж до неба, люди на четвереньках бегают, рычат над куском. Я в вере росла, а тут такое… Думала, Бога прокляну. И тут… ты. Я просто сосредоточилась на тебе и старалась не замечать всего остального. И каждый день… радость. То ты улыбнулась, то в постели села, то целый обед удержала. Чем больше сил я в тебя вкладывала, тем больше любила. Война кончилась, но сердцу не прикажешь.

Я гладила ее по седеющей голове и тихо пела гимн, который она любила петь сыну.

Наутро она не смогла встать на отправку. Я позвала надзирательницу:

− Врач нужен.

− Обойдетесь. Как закон нарушать, так все здоровы.

Все-таки они недаром были активистками, эти студентки. Они организовались буквально за полминуты. Они слаженно скандировали: “Вра-ча! Вра-ча! Вра-ча!”, а когда уставали кричать – колотили в железную дверь железным же вентилятором, как тараном. Лязг стоял на весь корпус. Через десять минут на шум явилось начальство – комендант тюрьмы и какой-то высокий человек в квадратных очках, в сопровождении целого взвода охраны.