Эден Лернер - Город на холме

Проснулась я оттого, что получила хорошего пинка. Надо мной стояли двое в камуфляже и черных беретах. Меня рывком поставили на ноги, надели на голову мешок и куда-то потащили. Судя по тому, что температура не менялась, из помещения мы не вышли. Посадили на стул, прикрутили, сдернули мешок. В глаза ударил солнечный свет. Справа от меня выходило на улицу широкое по местным меркам окно, и, повернув туда голову, я увидела угол белого здания, напоминавшего пионерлагерь или базу отдыха советского времени. Больше я ничего разглядеть не успела, потому что услышала приказ, отданный по-английски:

− Посмотри на меня.

Напротив, за столом с водруженным на нем компьютером (надо же!) сидел мужчина в гражданской одежде. Бледное горбоносое лицо, обрамленное квадратной черной бородой. Глаза полуприкрыты, как будто он устал или не хочет на меня смотреть. Перед ним на столе лежала моя сумочка и вытряхнутое содержимое – пустой кошелек, бесполезный телефон, расческа, несколько мятных леденцов, контрацептивы, дизенфектант в бутылочке, тушь для ресниц, маленькая упаковка тампонов, шелковый шарфик, который я всегда носила с собой на случай, если окажусь в месте, где от женщин требуется покрывать волосы. И паспорт. Я стрельнула взглядом поверх его головы. На стене висели знакомые по арабским деревням портреты шахидов, виды мечети Аль-Акса и карты Ближнего Востока без всяких там сионистcких образований. Да, плохо мое дело. Тут не помогут ни обещания выкупа, ни русский язык. Спокойно и буднично, как будто рассказывал мне, как пройти до ближайшей лавки, он сказал следущее:

− Я из твоей спины ремней нарежу, сионистcкая подстилка.

Прелестно. В каком Пажеском корпусе он обучался таким манерам? И ведь нарежет, что паршиво. Мне стало так страшно, что я не могла заставить себя сказать слово “Израиль”. Еле шевеля губами произнесла:

− Мое правительство высоко ценит своих. За одну меня из тюрьмы отпустят сотню ваших.

“Столько вы вобщем-то и стоите”, − подумала я, но от того, чтобы сказать вслух, удержалась.

− Да нам и за труп твой неплохо заплатят. Чем больше евреев убиваешь, тем послушней они становятся. А до того, как ты станешь трупом, нам с тобой есть о чем побеседовать.

О чем мне с тобой беседовать, урод? Все и так ясно. Для тебя любая женщина кому-нибудь принадлежит. Я принадлежу твоим врагам, тем, кто выгнал тебя с еврейской земли, как зачумленную крысу. Ты чувствуешь себя униженным ими и собираешься отыграться на мне за свое унижение. У меня и в мыслях не было винить ни отца, ни младших братьев, ни Йосефа, ни Шрагу, вообще никого из тех, кто когда-нибудь носил напротив сердца буквы цади-хей-ламед [194]. Они делали свою работу и делали ее хорошо, и именно поэтому наша страна еще жива. За все в жизни надо платить. Особенно за счастье принадлежать тем, кому принадлежу я. Когда-то давно на тренировках по художественной гимнастике перед сложным элементом я мобилизовывалась в первую очередь на игнорирование боли. Нечто похожее произошло и сейчас. Боль прорез ала сознание, из носа и губы хлестала кровь, откуда-то сверху наверное тоже, потому что руку со стеком я уже с трудом различала через кровавую пелену. Но оставался участок разума, пусть маленький, но скоцентрированный на чем-то другом. Чистое весеннее небо, травинки над моим лицом, сильная рука под головой. В Газе опасно. Господи, сохрани его. Сохрани его, Господи. Меня подхватили и понесли. Кровь капала на пол.

Я жила в той же подсобке, пахнущей стиральным порошком. Каждый раз, когда ключ поворачивался в двери, я куталась во что придется, так как одежду у меня отобрали. Ему обязательно надо было, чтобы я была без одежды, но ничего даже похожего на сексуальный интерес он не проявлял. Только бил. Только резал. Только жег зажигалкой. И почему-то оставлял в покое лицо. Может быть потому, что на не испорченном лице сильнее видно любое выражение. С ним приходил мальчишка лет восьми-десяти с видеокамерой на плече и смотрел на это действо с интересом и злорадством. Ему-то я что сделала, с его явно узбекской внешностью? Господи, какая ерунда лезет в голову. Что он может понимать в наших ближневосточных делах. Ему лишь бы хозяину угодить.

Я приучала себя не вздрагивать каждый раз при повороте ключа в замке. Иногда появлялись рядовые боевики, приносили мне воду и лепешки. Некоторые опускали глаза. Некоторые оставляли “левые” подарки типа апельсина, пары кусочков жареного мяса или чистой майки. Но не заступился никто. Зачем портить отношения с амиром из-за женщины. Они мне еще в машине сказали – как амир решит, так и будет. Так же как отец тридцать лет назад, я взяла себе за правило громко и решительно читать благословения на каждый кусок. Только прочтя благословения, я благодарила приносивших мне еду как белая мемсахиб благодарит цветных официантов. То, что в Махон Алте звучало расистской и к тому же плохо сделанной пропагандой, здесь, в этом застенке, обрело плоть и пришло мне на помощь. Я – избранная. Поэтому я буду регулярно мыться, по возможности прикрывать тело, молиться по памяти, отказываться есть лапшу-рамен руками и требовать ложку. Я царская дочь, и я умру раньше, чем превращусь в животное. Это было услышано на Небесах и запечатано.

Все тело болело, горело, кое-где заживало, кое-где гноилось. Ведро в углу почти наполнилось, дней пять точно прошло. Ключ повернулся в замке, я откинулась спиной на стенку, собираясь с силами, группируясь перед сложным гимнастическим элементом. Сейчас начнется.

Не началось. В комнату вошел незнакомый узбек цивильного вида, никакого камуфляжа, никаких стволов. Но голова покрыта и борода, как положено ортодоксальному мусульманину. Присел на корточки, тренированным жестом врача взял меня за запястье и сказал:

− Ассалам-алейкум, Малика.

Это еще что за бред. Судя по возрасту, он должен знать русский.

− Малка Бен-Галь, – отчеканила я. – Я требую встречи с представителем израильского посольства.

Он перешел на русский. Я не могла не отметить великолепный словарный запас и полное отсутствие акцента. Неужели их семья была настолько ассимилирована, что русский его первый язык?

− Малика, я помню, что здесь творилось, когда Москва нас отпустила. Все хотели уехать, куда угодно, лишь бы уехать. Получила израильский паспорт – на здоровье, сердце им зачем отдавать. Ты никогда тому миру не принадлежала. Они никогда тебя не примут. Ты – часть мусульманской уммы. Ты вернулась домой.

Тут до меня начало доходить. Явно азиатское и при этом не совсем типично корейское лицо. Распостраненное в Средней Азии имя Малика. Не знаю, что уж там замкнуло в его мозгах, но он принял меня за представительницу какой-то коренной среднеазиатской народности, уйгурку или казашку. От этого и пляшет. Я принадлежу мусульманской умме. Я, уроженка России, израильтянка, дочь узника Сиона, вдова солдата ЦАХАЛа. Я принадлежу мусульманской умме. Тараканы в голове аплодируют стоя.