Игорь Соколов - Двоеженец

– Да, не волнуйся, я и сам за тебя напишу, ты только имя свое вспомни!

Мы стояли долго, сколько, я даже не помню, и так завороженно и глядели друг на друга, я вытащил из кармана какой-то клочок бумаги, но на нем было написано только одно слово: Бог! – с восклицательным знаком, и я все вертел этот клочок бумаги и думал, откуда он мог у меня взяться.

– Я не помню, – прошептал я, утирая ладонью слезу и возвращаясь обратно в ту же комнату, но уже через красную дверь, на которой было отпечатано перевернутое черное сердце. Вольперт, уже насладившийся Верой и ужасно довольный собой, держал ее у себя на коленях и курил, она тоже курила, обвив рукой его здоровую шею, но глядела каким-то отстраненным взглядом в потолок.

– Можно я тоже?! – спросил я.

– Что тоже?! – удивленно поднял брови профессор, стряхивая пепел между обнаженных ног Веры, на ее темный треугольник.

– Ну, покурю, – улыбнулся я сквозь слезы.

И Вольперт засмеялся, а Вера заплакала, а мне, хоть чуть-чуть, стало хорошо, ибо я впервые почувствовал, что все-таки Вера любит меня, пусть хоть капельку, пусть хоть самую малость. Как будто свежий ветер проник в мои легкие, как будто алое солнце, всходящее на востоке, посетило меня, мои глаза, и я вдруг понял, что где бы я ни был, меня все равно спасет лишь ЛЮБОВЬ, и что только с ней за мной придут и освободят меня…

Хотя бы потому, что я никому не делал вреда, а если и делал, то как все по инерции!

– Кто его выпустил?! – закричал Вольперт на человека в черном плаще, – неужели непонятно, что он быть может опасным!

– Как будто сквозь тяжелый сон раздались чужие голоса, а мне уже было все равно, – мою Веру оттрахали, а Любовь осквернили! И Надежду, суки, убили!…

Я уже не плакал, я стоял тихо и безмолвно, как статуя.

Потом меня втолкнули в пустую комнату, где ничего абсолютно не было, кроме голых стен, и тогда я лег на сырой бетонный пол, глядя вверх на тусклую лампочку, и впервые задумался о том, что сознание мое остановилось и что я могу как будто думать и думать о том, что я могу думать, в то время, как до этого я был вместе со своим нечастным сознанием полностью подчинен одному неумолимому року, как и стечению безумных обстоятельств, которые сменялись очень быстро, как кадры на пленке в кино.

Еще мне показалось, что мой разум перестал зависеть от Вольперта и что реальность и пустота этой комнаты – это одно и то же, и что я больше не намерен здесь находиться, а все равно нахожусь, будто в каменном мешке с одною дверью в Никуда, т. е. в Пустоту Вольперта…

Неожиданно дверь открылась, и я увидел Веру. Она была в черном плаще и курила сигарету с золотым мундштуком. На лице ее едва обозначилась грустная улыбка, обозначавшая не что иное как ее же собственный грех.

Ты, наверное, думаешь, что я болен? – спросил я тихо, боясь до нее дотронуться.

– Это теперь не имеет значения, – прошептала она.

– А что тогда имеет? – заволновался.

– Ничего не имеет, – шепнула она уже мне на ухо и заплакала, и обняла меня.

– И что, меня нельзя никак вылечить?!

– Вольперт сказал, что нет!

– А если он все врет, и если он просто присвоил себе все мое: и мое место, и мою свободу?! Тогда что?!

– Опять ты про свободу, – Вера вздрогнула и отшатнулась от меня, – неужели ты помешался на ней, как все?!

– Прости, я не хотел, – попытался обнять ее, но она вырвалась и убежала от меня, и дверь за ней громко захлопнулась.

Тогда я достал шнурки из ботинок и попытался сделать из них для себя петлю, но моя попытка была такой жалкой, что кто-то громко засмеялся за дверью, и я с ненавистью заметил в двери крошечный глазок.

– Ненавижу! – закричал я в глазок и плюнул, и опять упал на бетонный пол, уже не пытаясь сдержать потоки бессильных превозмочь этот безумный мир слез.

– К черту этот мир! Как сон в бреду!

– Ужасно, но она хотела трахаться каждый божий день, – услышал я сзади чей-то глухой шепот.

Я привстал и оглянулся, и увидел сидящего рядом со мной на четвереньках Сан Саныча.

– Если вы сюда не вошли, то как тогда сюда попали?! – спросил я его.

– Тс-с! Молчите! – Сан Саныч прижал указательный палец к губам, как совсем недавно это делал Вольперт.

– Я знаю, как проходить сквозь стены, – шепнул мне в левое ухо Сан Саныч.

– И как?! – шепнул я в ответ.

– Очень просто, – Сан Саныч схватил меня за руку и потянул за собою, и мы со всего маха ударились больно об стену.

– Ах! Черт! Не получилось! – Сан Саныч всхлипывал, как малое дитя.

– Наверное, и Вас Вольперт обвел вокруг пальца?! – усмехнулся я, потирая ушибленное плечо.

– Вот блядское отродье! Всех вокруг пальца обвел, – негромко заругался Сан Саныч, и я вдруг вспомнил, что почти так же он ругался со мною в темноте, и поэтому сразу же отвернулся от него, как от явившегося в душу наважденья.

Я закрыл глаза и заткнул пальцами ушные отверстия. Галлюцинация не может говорить, – подумал я и отключился.

– Кажется, это состояние ступора, – склонился надо мною Вольперт, – вам не кажется?!

Рядом с ним весело подпрыгивал толстый мужик с рыжей бородой и в черном плаще.

Я тут же встал и вежливо пожал руку Вольперту, хотя он ее мне и не протягивал.

– Нет, ошибся, Слава Богу! – Вольперт заулыбался и, кивнув в сторону мужика, прошептал: «Это Роберт Иванович, он пришел на себя, дурака, поглядеть, а то у нас с ним что-то диагнозы не сходятся!

– Что я, животное что ли из зоопарка?! – обиделся я и отвернулся от них.

– Можете разглядывать мою жопу сколько угодно! Только я здоров, как на прогулке бык!

– Ну, ладно, Роберт Иванович, пойдемте тогда лучше к другим, – предложил Вольперт.

– Нет, я все-таки хочу с ним поболтать, – Роберт Иванович попытался развернуть меня к себе лицом, но я громко захохотал, испугавшись щекотки.

– Н-да, – меланхолично пробормотал Роберт Иванович, – как вы им только диагнозы ставите, не пойму!

– Наука – вещь серьезная, – охотно откликнулся Вольперт, – хотя временами и непредсказуемая! Однако интуиция, коллега, почти что не подводит, достаточно в глаза лишь поглядеть!

– Это в каком смысле?! – спросил Роберт Иванович, но Вольперт не ответил, он вместо этого подошел ко мне и попросил шепотом повернуться к Роберту Ивановичу.

Я был весьма смущен такой неожиданной просьбой и поэтому быстро вернулся к этому рыжему и любопытному бородачу, который зачем-то очень быстро оторвал у меня с головы несколько волосков и, что-то пошептав над ними, спрятал в специальный целлофановый пакет, который затем положил в небольшую черную коробку, а затем спрятал ее в коробку побольше.

– Я коллекционирую все волосы на свете, – объяснил мне и Вольперту свое странное поведение Роберт Иванович, – и вскоре я надеюсь с помощью волос установить любой, даже сверхъестественный диагноз и даже неестественной болезни!