Инна Тронина - Постумия

– Влад, глянь в компьютер! – сказал он, что-то жуя. Видимо, даже в субботу работал и только что дорвался до пищи. – Марьяна у тебя? Понятно. Когда ознакомитесь, отзвонитесь. Всё, до связи!

– Такси пока отменяется! – Я тут же бросилась к компу, открыла почту.

Текст меня ошеломил. Когда Влад понуро устроился сзади в кресле, я от азарта грызла механический карандаш.

– Слушай, оказывается, Дрон его знает!..

– Кого? – безразлично спросил Брагин.

– Того перца… ну, которого я наганом вырубила. По фотке с телефона определил.

– И кто это? – вздохнул Влад. Мне показалось, что он сейчас заплачет. Господи, преданность действительно тяготит! Чем я его опять обидела? И что будет, когда он узнает о главном?

– Этот тип ещё в Крыму, прошлой весной отметился. Принимал активное участие во всех событиях на российской стороне. Сам он родом из Южной Осетии. В Цхинвале нигде толком не работал. Начинал с тамошнего ополченца. Сейчас ему двадцать пять лет. Зовут Тэрджи Джиоев. Отец работал на заводе «Электровибромашина». Мать занималась домашним хозяйством. Вполне возможно, что потом Джиоев оказался в Донбассе. Там был какой-то боевик по кличке «Эверест». Они это называют «позывной». Дрон не знает, тот ли это Джиоев, но вполне может быть. Очень идейный и упёртый тип, хоть любит пожить красиво. Но деньги для него – не главное. Этого не отнимешь.

– Ты говорила, что Ева Великойская родом из Львова, – напомнил Влад. – А её муж?

– Из города Бровары Киевской области. Кстати, сейчас мне в голову пришло… – Я тут же загорелась новой идеей. – Завтра же, в воскресенье, поеду в тот двор и поболтаю с бабульками на лавке. Только от своего имени, не упоминая никакую полицию. На допросах люди говорят куда меньше, чем в обычной беседе. А поскольку цельную картину можно увидеть только под разными углами, попробую взглянуть под этим…

– С одной бабушкой в Молодёжном ты уже поговорила, – напомнил Влад. – Не рискуй понапрасну.

– Ничего! – отмахнулась я. – Это всё-таки Москва. И вряд ли меня кто-то там ждёт. Для твоего успокоения загримируюсь. Да так, что даже в группе меня не узнают. А здешние старухи ещё более активные и любопытные, чем в Питере.

– Делай, что хочешь, – сдался Брагин. – Тебя же не переспорить. Только с Дроном посоветуйся. И дядю своего в курс дела поставь. А то они потом меня с потрохами слопают. Если что интересное узнаешь, сразу же мне передавай. А я – им, как договорились.

Влад смотрел куда-то в угол, чтобы не встречаться со мной взглядом. Я откровенно забавлялась, сверкая своими коленками из-под пёстрого платья.

– Я тоже устал. Хочу съездить в бассейн, поплавать; тут неподалёку. Из-за твоих закидонов до сих пор голова гудит. Ты как, едешь на Рублёвку? Или ещё подумаешь?

– Нет, Владик, милый, еду. – Мне вдруг стало жаль его – безответно влюблённого, симпатичного, печального. – Хочу побыть одна. Подумать о своём, девичьем. Не могу же я вечно ловить бандитов и говорить о делах. Только ты не думай, что я страдаю снобизмом и горжусь своим правом посещать Рублёвку. Просто там я никому не мешаю, и никто не мешает мне. Действительно, Владушка, вызови мне такси. Когда приедет, разбудишь. Я подремлю немного…

Как Влад вызывал такси, как ждал отзвона, я уже не слышала. Просто спала с открытыми глазами. И одновременно бежала по двору на Славянском бульваре. Джиоев бесконечно стрелял в меня из нагана. И падали сверху разноцветные ракеты, оставляя в ночном небе дымные следы.

31 мая (день). Сегодня я вспомнила народную мудрость о том, что у каждой медали есть две стороны. До сих пор пофигизм кузин Инги и Карины раздражал меня невероятно. В самом прямом смысле они полагали, что булки растут на деревьях, а платья выпадают вместо дождя. Но сегодня я изменила отношение к избалованным девчонкам. И вот почему.

Человек, знающий цену вещам, свернул бы мне голову на сторону. Я безнадёжно испортила и платье, и плащ. Инга же полностью проигнорировала утрату пёстрого наряда. Её мать Евгения как раз улетела в Турцию, и потому за плащ отвечать не пришлось. Более того, Инга просто подарила мне свой прикид. Кроме того, одолжила для поездки в Москву ещё один туалет. Это были чёрные леггинсы-капри и трикотажное платье-стретч в цветочек. А когда я попросила ещё и парик, младшая сестрёнка Карина предложила целых два, на выбор – голубой и платиновый.

По понятным причинам, я выбрала второй. Подумала, что, если нацеплю тёмные очки, меня точно никто не узнает. Балетки оставила прежние. К этому платью они очень шли, да и вряд ли могли выдать меня. Ведь старушек во дворе при перестрелке не было.

Облагодетельствовав меня, Инга и Карина опять занялись написанием своих аккаунтов в Твиттере и обсуждением какого-то дурного кодера. Куда я иду в чужой одежде, зачем мне парик – всё это девушек ни чуточки не занимало. В этот момент они жарко спорили, какая из фоток-селфи, сделанных недавно на яхте приятеля, гарантированно украсит их Инстаграмы.

– А вчера у Воронецких на барбекю подавали камчатского краба! – щебетала впечатлительная Карина. – Жаль, что ты не поехала со мной. Это так вкусно! И очень полезно…

– Ты ведь знаешь, что я не очень жалую морепродукты. Говорят, что у меня на них аллергия. Потом во рту такой противный привкус, что приходится очень долго прополаскивать бальзамом.

Я на цыпочках удалилась из их светёлки. Радовалась, что никого, кроме прислуги, в доме нет. Парик спрятала в сумку. Надела его уже в Москве, заскочив в платный туалет. Клининг-менеджер, то есть уборщица, покосилась на меня, но ничего не сказала. Эти люди привыкли ко всему. Вполне могут, за дополнительную плату, впустить мужика в женскую уборную и предоставить отдельную кабинку. Я сама не раз этим пользовалась – правда, в Питере.

Если раньше я пыталась скрыть беременность, то теперь постаралась её подчеркнуть. Шёл четвёртый месяц, но этого явно не хватало. Оставив дома корсет, я запихала в леггинсы пачку прокладок. Живот получился месяцев на шесть. Это нужно было опять-таки для конспирации. Женщину в положении вряд ли заподозрят. Гримироваться особенно не стала – оставила все пятна и веснушки.

Рублевское шоссе выходило прямо на Кутузовский проспект и Славянский бульвар. Постояв у выхода из метро и побродив по окрестностям, я убедилась в отсутствии «хвоста». Далее вернулась в тот самый двор. Днём его трудно было узнать. Цветущая сирень, залитая солнцем детская площадка, звонкий гам малышни, щебетание птиц. Наверное, и Ева с Полиной здесь гуляла. А вот теперь их нет, и больше никогда не будет. Квартира съёмная, и ребёнка увезут. А мать погибла в двадцать шесть лет. Отцу исполнилось двадцать девять.

Как я и ожидала, старушек во дворе оказалось предостаточно. Одни гуляли с внуками, другие сидели просто так. Выглядели они по-разному – от совершенно европейских, в брючках, с макияжем, до карикатурных персонажей – в платках и с клюками. Одна из таких очень громко пищала, и у меня сразу заломило над бровью.