Инна Тронина - Постумия

Наверное, уже давно наступил рассвет, но мы не видели солнца. Теперь я знала, как выглядит ад – со сковородами и чертями. Правда, пахло в бункере не серой, а лекарствами, кровью, экскрементами и горелым человеческим мясом. Всё это нисколько не мешало своякам с завидным аппетитом уписывать огромную пиццу. Они развлекались, как подростки в кино, наблюдая за нашими страданиями. И оживлённо переговаривались, изобретая всё новые способы потешить свои безумные души.

Влад Брагин, с перебинтованными ногами, сидел на цементном полу. Руки ему сковали за спиной, а на шею надели что-то типа гарроты. Это средневековое орудие пытки предназначалось для медленного удушения жертвы. Анатол охотно пояснил, что Влад может промучиться хоть сутки, хоть неделю – если правильно обращаться с ошейником. После этого обычное повешенье казалось высочайшей милостью. И потому я старалась не смотреть на синее, с фиолетовыми губами, лицо друга – чтобы самой не помешаться.

Железом прижигали Михона, чтобы понять, умер он или ещё нет. Тяжелейшая рана в живот, огромная потеря крови почти не оставляли надежд. Дато делал всё, что мог, но он был не всемогущ. И только калёное железо заставляло моего кузена открывать глаза и тихо стонать сквозь зубы – скорее от бессилия, чем от боли. Кроме того, ребят зверски избили в дороге, когда скончались оба раненных ими бандита. Всей кодле даже влетело от свояков, потому что трупы здесь были не нужны – по крайней мере, пока.

На бинтах Михона с Владом давно проступила кровь, но менять их никто не собирался. Отвратительный сладковатый запах сводил с ума нас с Дианой. Дети давно впали в анабиоз, опустошив свои желудки. Анатолу добровольно и охотно помогал Саша «Уильямс». Своего хозяина «НН» он стерёг вовсе не так усердно, но сейчас отмаливал грех.

«Аргент был бы доволен, если бы увидел это, – думала я, сплёвывая кровавую слюну. Пунцовое платье, выходит, надела не зря. Так кусала губы, что он них остались одни ошмётки. Зубы чудом не стёрла в порошок. Скованные руки сжимала в кулаки – под коленями. – Да он, наверное, и видит. Теперь я точно знаю, что смерти нет. И потому совсем не боюсь той неведомой страны. Я боюсь дороги туда. И уж совсем не смею утащить с собой и ребёнка…»

Эти сволочи не пощадили даже Диану с детьми. А ведь те при всём желании не могли удовлетворить их требования и в чём-то сознаться. Детей не пускали в туалет, и они ходили в штаны. Сейчас двойняшки окаменели от страха и усталости. Бледные, с воспалёнными глазами, в мокрой одежде, они скорчились на полу, рядом с матерью. И уже не просили ни есть, ни пить, ни выйти по нужде.

Мы с Дианой, дамы весьма тренированные, и то утомились от многочасового сидения на холодном бетоне. Чего это стоило Кирюше с Ёлочкой, страшно было и подумать. На жену Евгения наручники не надели, понимая, что без сына с дочерью она не сбежит. Да и подставлять их не станет – сто процентов. А вот меня, после истории в Зелике, свояки обезвредили по всем правилам. Запястья сцепили ещё в автобусе, и на щиколотки снова надели «колечки».

Я сидела, скорчившись, в полуспущенном платье, и радовалась. Живот защищён хорошо, а на остальное мне наплевать. Меня, конечно, тоже побили, несколько раз огрели электрошокером. Очень болел бок – наверное, повредили рёбра. Но все мои страдания не шли ни в какое сравнение с муками ребят. Им обоим выбили передние зубы, и я не могла видеть эти кровавые рты. Кроме того, боялась за своего сыночка. На каждый толчок внутри себя отзывалась исступлённой мольбой: «Потерпи, мой родной, потерпи, сладенький! Ты же у меня молодец!»

Самое ужасное заключалось в том, что я в любой момент могла прекратить этот кошмар. Достаточно было сказать несколько фраз, чтобы остальных, по крайней мере, перестали терзать. А потом я добавила бы ещё пять имён с соответствующими пояснениями, как того требовали «свояки». Кстати, они смотрели на меня в упор, ожидая, что баба сломается скорее. Но пока я держалась, что ещё больше злило Металлурга с Уланом.

«Даже если вас съели, всё равно остаётся два выхода!» – сейчас эту фразу не повторял только ленивый. А вот у меня не осталось ни одного. Ненавидя этих ублюдков всеми фибрами души, я вынуждена была говорить с ними спокойно, даже учтиво. Показать им средний палец на согнутой в локте руке я всё равно не могла – а так хотелось! Но это вызвало бы новый приступ бешенства у «свояков», пытки и побои для всех нас, что вовсе не входило в мои планы.

Ненавидя зло и произвол в любой его форме, я прикидывала, как умилостивить бандюков, не навредив друзьям и родственникам. И одновременно проклинала в душе не только Металлурга с Уланом, но и всех тех, кто крышевал их, кто пользовался ими…

Я понимала, что, в конечном счёте, ребята обречены. Их уже не могло спасти даже чудо. Они убили людей «свояков», и этого было достаточно. Но мы с Дианой и детьми ещё сохраняли призрачную надежду на спасение. Хотелось размять руки и ноги, удовлетворить некоторые потребности, просто прилечь – пусть даже на пол. Но для этого надо было выполнить волю бандитов.

– «А в Подмосковье ловятся лещи, водятся грибы, ягоды, цветы…» – негромко напевал Зубарев, разыскивая что-то в своём смартфоне. – «Лучше места даже не ищи, только время зря потратишь ты!» Эй, соска! – обратился он ко мне. – Как тебе там, не жёстко? Может, поговорим уже?

– Не хочу вас расстраивать, но у меня всё хорошо! – Понимая, что зря лезу на рожон, я ответила именно так. Сдавшись на их милость, я опозорила бы и деда, и отца, и дядю.

– Понятно. – Зубарев оскалился. Как бешеный пёс. – Проститутка – женщина-функция. У неё нет никаких чувств. Эти двое уже почти готовы, герои хреновы. – Он указал на Влада и Михона. – Устроили тут цирк с конями! Вместо того, чтобы объясниться, как люди. Мученики святые нашлись! Один молчит, рожу воротит. Другой в глаза мне плюёт. Это генерал Грачёв вас учил так себя вести? Сам на Рублёвке гужуется. А вы здесь ливером блюёте. Я, знаешь, разных повидал. В том числе и фанатиков. Да, с ними трудно. У них нет воображения. Они плохо чувствуют боль. Даже Аргент не всех смог расколоть. Но у большинства людей всё же есть свои уязвимые места.

Я демонстративно отвернулась к стене – больше всё равно ничего не могла сделать. Ни тела, ни рук, ни ног уже почти не чувствовала. Очень боялась, что это повредит ребёнку. На всё остальное я была согласна. Но пока, вроде, внутри всё было спокойно. Только очень болела голова, и всё плыло перед глазами. Сотрясение мозга налицо. Правда, пока лёгкая степень…

– Народ не так глуп, как кажется. Он ещё глупее, – махнул рукой Зубарев. На его платиновом перстне полыхнул крупный бриллиант. Закинув ногу на ногу, Семён Фёдорович любовался дорогими кроссовками. Потом взял со стола салфетку и тщательно вытер с них пыль. Я вспомнила анекдот о том, что если у человека в детстве не было велосипеда, а сейчас есть «Бентли», то всё равно в детстве у него не было велосипеда.