Олег Ермаков - Вокруг света

Очнувшись, я понял, что увидел древний сон горы.

Воины, наверное, искали жреца горы, исполняя веление смоленского князя, уже крестившегося в Днепре и теперь искоренявшего старую веру повсюду в своих землях. А волхв прятался, уходил тайными тропами. Местные жители ему, разумеется, помогали.

Языческая красота проступает в местности.

Волхв с горы, хоронясь от дружинников, находит убежище до сих пор в укромных уголках сознания. Прапамять – не пустое понятие. Просто в засушливых условиях города она никнет, скукоживается. И любое путешествие – это движение не только в пространстве и не только в будущее, но и в прошлое. А если это одинокое странствие по пустынным местам, то рано или поздно иерихонская роза очнется, начнет тянуть влагу и процветет.

Это надо записать, сказал я себе и только потянулся за тетрадью, услышал ржанье и треск сучьев. Я привстал и увидел всадника.

Понукая пегую лошадку, всадник, с растрепанной бородкой, загорелым лицом и облупленным носом, поднимался по склону горы. Я посторонился на всякий случай, скрываясь в листве. Всадник проехал мимо – прямо к лагерю. Подцепил копьем котелок, рассматривая его. И тот соскользнул с острия и полетел, звеня по корням и выступающим камням. Лошадь фыркнула и заржала. Всадник поехал по склону, что-то крикнув. Снизу ему отвечали.

И я увидел, как из-под горы разъезжаются в разные стороны всадники… А белобрысая девочка поднимает глаза и встречается с моим взглядом. И мы смотрим друг на друга в изумлении и страхе.

Разъехавшиеся всадники возвращались, со всех сторон слышались приближающийся топот и пофыркиванье лошадей.

Поймут ли они мою речь? Готовясь к экспедиции, я штудировал различные источники, в том числе и древнюю литературу. Сразу было известно, что местность связана с древним воином Меркурием, и ей было присвоено рабочее название «Край Меркурия». Но литературные памятники – это одно, а горьковатый сосновый осенний воздух, в котором разносятся голоса тысячелетней давности, совсем другое… Да и все слова я позабыл. В горле пересохло.

Я не знал даже, как приветствовать этих людей.

И вдруг девочка закричала:

– Лютайй!!

К ней выехал всадник.

– Лютайй!

Она указывала вдаль по дороге. По дороге бежал волк. Он уходил неторопливо, как будто играя. Всадник тут же окликнул своих товарищей, и они погнались за буроватым зверем. Просвистели в воздухе стрелы. Волк еще некоторое время бежал по дороге, потом свернул в травы.

– Ой, ой-ё! – кричали всадники, расходясь полукругом по полю и настегивая лошадей.

Девочка быстро обернулась, и наши глаза снова встретились. Я пошевелился и двинулся назад, к лагерю. Оставаться дальше в этом сне горы не имело смысла. Ведь никогда толком не знаешь, снится тебе что-то или нет. Обычно вообще не распознаешь сна. А если распознаешь? Да так отчетливо? Я сгреб вещи, потащил куль к кустам, где лежал велосипед, навалил эту торбу на багажник, перехватил веревками, увидев, что забыл котелок, вернулся и повесил его на руль и пошел вниз. Велосипед катил рядом. Оглянулся. Белобрысая девочка выглядывала из-за трав. Глаза ее были широко раскрыты. Я даже не мог махнуть ей на прощание, ведя тяжелый велосипед обеими руками.

Волхв и был Волком, осенило меня.

А кто же я?

Инспектор.

Очищенный молниями осенней грозы, он уходил от преследователей. Княжеские лазутчики не могли его схватить в этих лесах, наполненных тенями, среди холмов и болот. Новый бог или даже три бога давно завладели градом ниже по течению Реки, но только сейчас длань княжеская дотянулась до этих угодий, не таких уж и дальних: с Вепря в ясный зимний день можно увидеть длинные дымы изб и теремов на холмах.

Княжеские дружинники думают перехитрить и сцапать Волка здесь, в его землице, где каждая старуха, каждый белоголовый старик помнят его деда, умевшего вызывать дождь в засуху, останавливавшего пожар и находившего безошибочно родники и воду для колодцев, а еще избавлявшего от трясучки и червей. Он видел, где, в каком овражке спрятали лихие люди угнанную скотинку. Он был слух и око землицы.

У внука уже не всегда достает сил заговорить боль в грудине, запретить огонь, вытянуть из утробы неба дождь. Но звери его почти не боятся, да и птицы часто садятся на голову и спину. И кое-что он умеет. А главное, знает толк в радениях на горе, в песнях радуг и огней и вод. Весной выкликает тепло, в зимнюю стужу ярит жизнь. Может и так голос поднять, что тут же из стылых полей ему ответят настоящие волки.

С Огненной горы бурый волк и помог ему уйти, увел за собой княжеских псов. И он успел снять Камень, а деревянное все пожег – лучше огонь, чем мечи и секиры княжеских ублюдков. С Камнем на спине и с крепким посохом, что вмиг обернется дубиной, Волк уходил. Осенняя гроза была ему знаком. Его вмиг окружила пляска молний. И он смотрел, широко раскрыв глаза, на их улыбки-лезвия. Земля под ним подрагивала, в лицо устремлялись лезвия и у носа расшибались в сполохи, уходили во все стороны. Волк мок под теплым осенним ливнем, и струи вод небесных, сбегавших по черной бороде, были серебряными, и власы серебрились, липли к щекам. А когда Хозяин свистнул своих перунов, будто стаю верных собак, и увел, Волк пошел дальше в мокрой одежде, чувствуя, как холодит Камень спину. Глянул в лужу – а серебро с бороды и усов не сошло, так и осталось. Волк подумал, что ему блазнится. Потом сидел в укромном месте над ручьем, обсыхал и гадал, поглядывая на прислоненный к дубу Камень, что да как.

К добру или к худу был хоровод небесных огней. Лютовал ли Дубосжигатель на него за то, что ушел с горы, унес его Камень. Или, наоборот, окружал его блеском дивным, закалял, как нож жертвенный, в чистом огне. Пока ему не было ответа. Камень молчал, орошенный осенним ливнем и по том верного служителя.

Ныла ранка в прикушенной щеке. Оступился, взвалив Камень на спину и спускаясь с горы.

Бурый волк увел псов в сторону Белой горы. А Волк идет на закат, к Большому болоту. Там, на островке, когда-то скрывался его отец, проспавший свою судьбу и жизнь. Волк нашел это место по следам. Он выследил отца. Отца ждали в селении. Он должен был умереть. По его вине угасло пламя из чистых дубовых дров перед ночью великого радения. А это был дождь, убаюкавший отца. Переплут его усыпил. Дубосжигатель гневался и жаждал жертвы. Все селение плакало и стенало. Плакали и стенали по соседним горам, перекликаясь в утренних туманах. Такого еще никогда не было. Случай сулил разорение землицы, и мор, и глад, и нашествие. Все боялись огней, блуждающих по полям, подступающих к тынам. Клюнет огненная змейка в соломенную крышу, и вспыхнут стены, полати, хлева, затрещат горшки, заблеют и заревут ближние звери, коровы, овцы, запищат младенцы в зыбках. Старухи присыпали углы одолень-травой, заставляли девственниц тереться о бревна, брызгали петушиной кровью. Но Дубосжигатель ждал доброй чары. И ее должен был наполнить отец.