Марк Копшицер - Валентин Серов

Этот провинциал, которого терпели только как двоюродного брата Димы, но относились все же несколько свысока — и за шокировавшую их всех внешность краснощекого здоровяка, и за «склонность к фатовству и гусарству» [27] , — вдруг как-то неожиданно, скачком поднялся почти в уровень с основным составом кружка.

Весной 1895 года Дягилев отправляется в поездку по странам Европы и через некоторое время сообщает Бенуа, которого выбрал своим наставником в этой области, что он уже осмотрел двадцать четыре музея и побывал в ателье у четырнадцати художников. Из путешествия Дягилев вернулся не только с грузом впечатлений, но с такими весьма материальными приобретениями, как произведения Бартельса, Либермана, Менцеля, Израэльса и других художников новых направлений. И уже следующей зимой его квартира на Литейном проспекте превратилась в «салон», куда охотно начинали заглядывать члены кружка, причем чем дальше, тем все чаще и чаще собирались именно у него. Он умел сплотить вокруг себя, умел сорганизовать, умел скристаллизовать эту расползающуюся массу, умел играть на слабых струнках каждого с пользой для общего дела, и все, хоть и ругали подчас Дягилева диктатором, подчинялись ему в конце концов безусловно. Только поэтому кружок и не распался, а превратился из забавы в серьезное дело.

А с 1896 года собирались уже только у Дягилева, потому что Бенуа уехал в Париж и организовал там что-то вроде филиала петербургского общества. Под его руководством работали там, то возвращаясь в Россию, то опять приезжая в Париж, Евгений Лансере, Константин Сомов, Бакст, Остроумова.

Они увлекались «стильностью» и «настроением», постигали, как пишет Бенуа, прелесть Дега и красоту Делакруа, Коро, Домье, Курбе. Они часто бывали в Лувре, в Люксембурге, в Клюни, подолгу сиживали в библиотеках, изучая старинные издания, рылись в лавках букинистов на берегу Сены, выискивали старые книги, изучали шрифты, иллюстрации, заставки, старались создать какой-то свой особый стиль, который соединял бы в себе изысканность старого искусства со свежестью искусства новых художественных школ, короче говоря, очень основательно готовились к предстоящей художественной деятельности.

В Париже жила в то время известная меценатка и любительница искусства кн. Мария Клавдиевна Тенишева. Бенуа числился хранителем ее коллекции. Княгиня безгранично доверяла молодому искусствоведу [28] , и поэтому Александр Николаевич обратился к ней с просьбой финансировать журнал, который должен был пропагандировать те взгляды, которых придерживалась представляемая Бенуа группа художников. Тенишева с симпатией отнеслась к этой мысли, но, когда Бенуа назвал фамилию Дягилева как редактора журнала, княгиня только пожала плечами. Она знала Сережу Дягилева почти ребенком и никак не могла поверить, что этому светскому молодому человеку, очень, правда, милому и приятному, по плечу деятельность, требующая таланта, энергии, упорства и колоссальной выдержки.

И вот тогда-то, чтобы доказать свою способность создать журнал и вести его, Дягилев решил на свой страх и риск организовать те выставки, о которых уже говорилось в начале главы [29] . И, надо сказать, выставки эти стоили Дягилеву немалого труда, особенно последняя — «русских и финляндских художников».

Дело в том, что он встретил оппозицию некоторым своим административным, то есть сугубо дягилевским, диктаторским, предложениям. Оппозиция исходила от Бакста и Серова, не желавших создания особой оформленной группы до того, как выставка покажет возможности ее участников и организатора. Бакста тревожила материальная сторона дела — он в те годы очень бедствовал, — и он не хотел рисковать своими небольшими средствами. Возражения Серова были иными. Он не был еще уверен, что создаваемое общество будет действительно передовым, таким, каким представляли его себе и другим участникам Дягилев и Философов. Серов видел, как на его глазах все больше погрязали в трясину кастовости и официальщины даже такие люди, как передвижники. А так как для Серова связать себя словом значило очень многое, он решил сначала только поддержать начинание петербургских энтузиастов своим участием, обеспечив себе в дальнейшем полную свободу.

Дягилев ругательски ругался, так что Бенуа, приводящий в своей книге его письмо, повествующее об этом событии, вынужден даже некоторые эпитеты заменить многоточиями. Но на условия Серова пришлось пойти, ибо он мог стать знаменем всей группы, его участие в ней означало зрелость кружка, признание, право на жизнь, всеобщую поддержку, безусловный авторитет.

Последствия и на этот раз оправдали Дягилева. Серов очень скоро примкнул к кружку и был его вернейшим сторонником и активнейшим участником всех направлений, в которых развивалась многогранная деятельность его участников, причем негласная подчас деятельность Серова фактически имела решающее значение для судеб кружка, журнала, выставок.

Успех выставки «русских и финляндских художников» заставил наконец Тенишеву уверовать в талант и возможности Дягилева, и она согласилась финансировать журнал. К ней присоединился Савва Иванович Мамонтов, неизменный энтузиаст всего нового и свежего в искусстве.

В петербургском особняке Тенишевой состоялся парадный обед. Художники и меценаты выступали с речами, поздравляли друг друга, и, наконец, 18 марта 1898 года был подписан издательский договор.

Таким образом, подготовка к изданию журнала была закончена, и в октябре 1898 года вышел первый номер.

Формулируя задачи журнала, Бенуа писал: «Авось нам удастся соединенными силами насадить хоть кое-какие путные взгляды. Действовать нужно смело и решительно, но с великой обдуманностью. Самая широкая программа, но без малейшего компромисса. Не гнушаться старого и хотя бы вчерашнего, но быть беспощадным ко всякой сорной траве, хотя бы модной и уже приобретшей почет и могущей доставить журналу шумный внешний успех. В художественной промышленности избегать вычурного, дикого, болезненного и нарочитого, но проводить в жизнь, подобно Моррису, принцип спокойной целесообразности — иначе говоря, истинной красоты. Отчего бы не назвать журнал Возрождением, и в программе объявить гонение и смерть декадентству, как таковому? Положим, все, что хорошо, как раз и считается у нас декадентством, но я, разумеется, не про это ребяческое невежество говорю, а про декадентство истинное, которое грозит гибелью всей культуре, всему, что есть хорошего. Я органически ненавижу модную болезнь, да и моду вообще. Мне кажется, что мы призваны к чему-то более важному и серьезному, и надо отдать справедливость Сереже, что своей выставкой он попал в настоящий тон. Никогда не уступать, но и не бросаться опрометчиво вперед».