Фулканелли - Философские обители

Нам ничего не стоило бы дать более подробные сведения о философском меркурии и его изготовлении, но не в нашей власти до конца раскрывать эту важную тайну. Письменное наставление не должно превосходить то, которое прозелиты получали во время малых мистерий Агры. Мы добровольно возлагаем на себя неблагодарную роль греческого Гидрана, но разглашать эзотерическую сторону Больших Элевсинских мистерий нам категорически запрещено. Греческие мисты перед получением высшего посвящения клялись жизнью в присутствии иерофанта, что никогда никому не откроют доверенных им истин. Мы ведь говорим не с несколькими испытанными учениками в полумраке закрытого храма перед священным образом почитаемой Цереры — чёрным камнем из Пессинунта — или Исиды, восседающей на кубическом основании; мы беседуем на пороге храма у колоннады перед толпой людей, не требуя от них никакой предварительной клятвы. Что же удивительного, если в подобных условиях мы проявляем осмотрительность? Жаль, разумеется, что институт древних инициации канул в Лету и ограниченный экзотеризм вытеснил живой дух прежних мистерий. Вместе с Философом [241]мы полагаем, что «более достойно для человеческой природы и более поучительно, приняв чудо, попытаться извлечь из него истину, нежели сходу отмести его как ложь или преклониться перед ним, не задумавшись о том, как его объяснить». Сожаления, впрочем, излишни. Всеразрушающее время сравняло с землёй древние цивилизации. Что осталось от них, кроме исторических свидетельств о их величии и мощи, воспоминаний, погребённых среди папирусов или благоговейно поднятых из мёртвой земли, усеянной трогающими сердце развалинами? Увы, последние мистагоги унесли свою тайну в могилу. Господь, Отец светов и источник всякой правды, не пожелал одарить нас высокими откровениями.

Позволим себе дать совет искренне алчущим истины, детям знания, кому, собственно, и предназначены наши писания. Лишь божественное озарение поможет им решить запутанную проблему: где и как получить таинственное золото , неведомое вещество (corps), способное оживить и оплодотворить воду — первый элемент металлического естества? Идеографические изображения Луи д'Эстиссака хранят по этому важнейшему поводу молчание. Наш долг — уважать волю Адепта, и потому мы ограничимся лишь тем, что отметим, к каким практическим трудностям приводит подобное положение дел.

Прежде чем перейти к верхним деталям, надо сказать ещё несколько слов о центральном щите с иероглифами. Упомянутая нами монография о замке Тер-Нёв, составленная, думается, покойным Рошбрюном, содержит довольно странное место, где говорится об этих символах. Кратко описав камин, автор добавляет: «Это одно из прекраснейших произведений в камне, созданных мастерами по орнаменту в доме Луи д'Эстиссака. В центре щита, расположенного под щитом владельца замка — монограмма мастера-резчика; над монограммой четвёрка — символическая цифра, почти всегда присутствующая рядом с монограммами живописцев, гравёров, печатников, витражистов и т. д. Ключ к этому необычному знаку мастеров-ремесленников (compagnonnage) пока не найден». Заключение по меньшей мере удивительно. Вполне возможно, автор монографии встречал на некоторых произведениях искусства аббревиатуру в виде четвёрки, служащую для их классификации и идентификации. Мы и сами видели этот знак на ряде ценных предметов явно герметического характера: эстампах, витражах, фаянсе, ювелирных изделиях — однако мы отнюдь не считаем, что цифра «четыре» указывает на мастера-ремесленника ( figure de compagnonnage ). Тут мы имеем дело не с цеховым гербом ( armoiries corporatives ), где должны быть представлены инструменты и профессиональные знаки отличия. Нельзя отнести наш щит ни к так называемым говорящим гербам (armes parlantes), центральное изображение которых связано с фамилией владельца, ни к знакам дворянского звания, так как первые не подчиняются геральдическим правилам, а вторые лишены образного языка, столь характерного для ребусов. Кроме того, мы доподлинно знаем, что имена художников, которым Луи д'Эстиссак доверил украшать своё жилище, до нас не дошли. А раз так, то можно ли предположить, что это их собственное клеймо, тем более что знаки, о которых идёт речь, имеют вполне определённый алхимический смысл и часто встречаются в алхимических формулах? Да и как объяснить безразличие такого знатока символики, каким был Адепт из Кулона, к своему детищу, если он, сам удовольствовавшись скромным гербом, отдаёт на откуп непосредственным исполнителям значительно большую площадь? И зачем заказчику, создателю такого гармоничного герметического образца, до мельчайших подробностей отражающего наше учение, допускать вдруг присутствие чужих знаков, которые выпадали бы из общей картины? Следовательно, предположение, что это профессиональное клеймо ремесленника, не выдерживает критики. Да и где это видано, чтобы главная мысль произведения заключалась в личном знаке ремесленника?

Над символическими панно, предметом предшествующего анализа, располагается латинская надпись, занимающая все ширину антаблемента. Она состоит из трёх слов, отделённых друг от друга вазами, где пылает огонь. Надпись следующая:

NASCENDO QUOTIDIE MORIMUR [242]

Родившись, мы ежедневно умираем

Несколько неожиданно встретить здесь суровую мысль Сенеки. Кажется, что эта глубокая, но сугубо нравственная истина плохо сочетается с окружающей её символикой. Какое значение среди герметических эмблем может иметь настоятельный призыв подумать о своём печальном жребии, о жестокой судьбе, которая обрекает человека на смерть — венец всей жизни, делает приближение к могиле основным условием земного бытия, а гроб — оправданием существования начиная с колыбели? Помещена ли здесь надпись просто как благотворное напоминание о перипетиях, превратностях нашей жизни, чтобы мы постоянно испытывали тревогу и страх перед неизвестностью и знали, что они — необходимые сдерживающие факторы для наших страстей и вожделений? Или учёный заказчик памятника искусства желал пробудить наше сознание, призвать к размышлению, посмотреть в упор на то, что наиболее нас страшит, и убедить в суетности наших помыслов, надежд, бессмысленности наших усилий, ничтожности наших иллюзий? Мы так не думаем. Каким бы выразительным, каким бы суровым ни казался обычному уму буквальный смысл этих слов, мы явно должны отыскать другой, отвечающий требованиям эзотерики. Думается, латинское изречение, заимствованное Луи д'Эстиссаком у стоика — воспитателя Нерона, тут не случайно, ведь это единственные слова нашей mutus liber . Нет никакого сомнения, что они несут свой смысл, помещены на своё место намеренно и дополняют изображение.