Нина Эптон - Любовь и французы

На следующий день. «Сейчас восемь часов утра. Весь замок, кроме меня, спит, а я умираю от нетерпения, ожидая новостей от моей бедной Психеи. Я надеюсь, что она при ее сложении почувствует больше страха, нежели боли, и единственное, о чем я могу думать,— это о ее отчаянном смущении, когда она предстанет перед нами и все взоры будут к ней устремлены. Пока пройдусь, поскольку не могу сидеть без движения, когда душа не на месте».

Позже. «Ну, топ ami [221] друг МОЙ (фр.) ... в моем маленьком гнездышке царит полное счастье. Любовь не так зла, как кажется, милое маленькое чудовище не кусается и не царапается, и моя Дельфина, если не считать скромного румянца, который ее, красивую от природы, всегда делал еще краше, осталась почти такой же».

Через несколько дней. «Этим утром я была очень встревожена. У моей маленькой женушки лихорадка. Я думаю, что это, должно быть, от страха. Но не могу не беспокоиться, так как она не болела никогда. Ее муженек выглядит таким грустным и виноватым, что меня тянет его отругать, но я не осмеливаюсь, поскольку он может попросить меня не лезть не в свое дело и будет прав!»

Спустя семь дней. «Я уезжаю в Реймс повидаться с графиней X. Мою парочку это не сильно огорчит, они смогут побольше побыть вместе, и я, хотя никак в их дела не вмешиваюсь, с грустью чувствую, что мешаю их невинным наслаждениям. Я еще не забыла, каким восторгом для меня было быть наедине с Вами!»

Спустя еще два дня. «Если бы Вы видели, как Дельфина управляется со своим муженьком, Вы бы смеялись. Она обращается с ним более деспотично, чем ее брат. Никогда не видела столь занятной парочки. Не знаю, долго ли это продлится, но в настоящее время она властвует безраздельно и наслаждается. Что за славная вещь — любовь в ранней юности...»

Спустя три месяца. «Мы собираемся отправиться к Богоматери Льесской. Моя маленькая devote [222] богомолка (фр.) прочла в одной из старинных хроник, что королевы ездили туда, чтобы открыть секрет, как иметь детей; несмотря на ее сияющую юность и любовь ее мужа, она полагает, что это необходимо, так как после трех месяцев брака она все еще не enceinte! Эта причуда чрезвычайно нас веселит. Погода стоит ужасная. Мы выедем из дома в неподходящее время, и люди будут принимать нас за великих devots [223] святоши (фр.) или великих грешников. Говорят, что люди, оказавшиеся жертвами страсти, вешают золотые и серебряные сердца на шею статуи Богоматери. Я чувствую, что почти готова оставить там свое собственное, чтобы оно более не тревожило меня!»

На этом расстанемся с ними. Скажем только, что Дельфина унаследовала нежную натуру своей матери. Мы еще встретимся с ней, но при совершенно других обстоятельствах.

В моде тогда было непостоянство. Общество пребывало в состоянии перманентного возбуждения. Страх перед скукой не давал людям усидеть на месте. В числе новых типов, которых можно было встретить в светской круговерти, были любезные французские аббаты, по-прежнему выступавшие в самых неожиданных ролях, хотя галантными уже не выглядели. Вы встречаете их в далекой Африке, где они заняты изучением пещер первобытных людей; в стране басков, где они играют в реlоtе [224] пелота, баскская игра в мяч (фр.) , пишут о звездах и египетских иероглифах. Но биографии чересчур пылких аббатов, украшавших собой великосветские круги семнадцатого—восемнадцатого веков, принадлежат непристойному (если можно так выразиться) разделу истории общества. Эти священнослужители, похоже, мало интересовались вопросами веры, имея с ней мало общего, несмотря на свои рясы и тонзуры. Они получали доходы с аббатств, доставшихся им по наследству, но редко появлялись в обителях. Они порхали по салонам, сочиняли стихи неприличного содержания, влюблялись, вновь и вновь отдавая дань уму и красоте. Наиболее печальной известностью пользовались аббаты де Шуази, Вуазенон — автор непристойных повестей — и де Шо-лье. Кроме них можно назвать аббатов Делиля и Галиани {197} 197 Жак Делиль, аббат (1738—1813). Французский поэт, переводил на французский язык Вергилия и Мильтона. По отзывам современников, «отделывал каждую строку, но при этом не думал о красоте стихотворения в целом». Галиани, аббат (1728—1787). Итальянский литератор, философ, экономист. , которых окрестили «незаменимой мебелью для дождливых дней в деревне».

Мать аббата де Шуази предпочла бы иметь дочь, а не сына, и, когда аббат был ребенком, она проколола ему уши, украшала его лицо мушками и одевала, как девочку. В восемнадцать лет он по-прежнему — с согласия матери — носил платья и интересовался женской одеждой. Возможно, именно склонность к юбкам и побудила его посвятить себя Церкви и надеть облачение священнослужителя. Как бы там ни было, молодой Шуази представил в Сорбонну блестящую тезу и получил бургундское аббатство Сен-Сен. Иногда он одевался женщиной, иногда — священником, но всегда носил мушки, подобно его коллеге аббату д’Антрагэ и другим «будуарным» аббатам того времени. Однажды он на пять месяцев исчез из Парижа и выступал в театре Бордо в амплуа первой любовницы. Он торжественно писал в своих Мемуарах: «Я переодевался женщиной, и никто ничего не замечал. Находились и такие, которые влюблялись в меня, и я одаривал их мелкими благосклонностями, оставаясь чрезвычайно сдержанным в том, что касалось более существенного. Меня хвалили за мою добродетель!»

Вскоре по возвращении в столицу тяга к переодеванию опять овладела им, и он обосновался в Фобур-Сен-Марсо под именем мадемуазель де Санси. Его апартаменты во всех отношениях подходили для petite maitresse [225] щеголиха (фр.) : мебель в спальне была светлой и своими контурами напоминала женские формы, занавеси постели были перехвачены лентами из белой тафты, подушки были украшены красными лентами, а простыни отделаны кружевами и богатой вышивкой.

На третий раз аббат сбежал в Бурж, где купил замок Кресион, и поселился там под именем «графини де Барр». Местный священник представил «ей» шевалье д’Анекура, который влюбился в «графиню» и попросил «ее» выйти за него замуж. Аббат был восхищен успехом своего маскарада. Он, тем не менее, не переменил окончательно своего пола... в чем приглашенная в замок актриса Розели убедилась на собственном горьком опыте. Девять месяцев спустя она произвела на свет девочку, которую аббат удочерил и воспитал за свой счет, выдав Розели замуж за ее товари-ща-актера. Не думайте, будто время аббата, при всей его любви к нарядам, было целиком посвящено модным финтифлюшкам. Он занимал семнадцатое кресло во Французской академии, много путешествовал и написал Историю Людовика Святого, Историю церкви и Переложение псалмов. В возрасте восьмидесяти лет, незадолго до своей смерти в 1724 году, он сбрасывал сутану, чтобы примерить платья, сшитые по последней парижской моде. Ему никогда не надоедало примерять доставшиеся в наследство от матери драгоценные уборы.