В Фрин - Москва - Подольск - Москва

- Товарищи, - вещал он, - сейчас нас привезут на Красную Пресню. Там мы, возможно, встретимся с уголовниками и, возможно, их будет много. Но ведь они все трусы, это всем известно! Если дать им организованный отпор, они ничего не посмеют сделать! Давайте держаться так: один за всех, все за одного!

Путешествие было не очень долгим. На Красной Пресне нас высадили и велели ждать на дворе. Новоприбывшие - кучек пять-шесть - сидели на земле в разных углах тюремного двора.

Подъехал еще один воронок, и из него с веселыми криками вывалилась очередная партия. Даже я, с небольшим моим опытом, определил сразу: это Индия. Еще в Церкви Петька Якир объяснил нам, что Индией называется камера или барак, где держат одних блатных. От нечего делать они режутся в стос - штосс пушкинских времен самодельными картами; за неимением денег, играют на одежду. Проигравшиеся сидят голые "как индейцы" - отсюда название "Индия". Такая камера имелась и в Бутырках; и вот, ее обитателей привезли и посадили на землю рядом с нами. Едва надзиратель отошел, оголодалые индейцы кинулись к нам:

- Сейчас похаваем! - радовались они: у всех фраеров были узелки, набитые, как надеялись воры, продуктами. - Давай, мужик, показывай - чего у тебя там?

Молодой вор схватился за мой рюкзачок, но я держал крепко помнил, как мы управлялись с блатными в "церкви", под водительством Ивана Викторовича. Сказал:

- Ничего нет.

- Думаешь, твое шмотье нужно? Да на хуй оно мне усралось!.. Бациллу давай, сладкое дело!*)

Он потянул рюкзак к себе, я к себе. Тогда он несильно стукнул меня по морде, а я в ответ лягнул его ногой - так удачно, что воренок завалился на спину. Доцент Каменецкий и остальные, замерев от страха, наблюдали за этим поединком, довольно нелепым: драться, сидя на земле, очень неудобно.

Заметив непорядок, подбежал вертухай:

- Почему драка?

- Сами разберемся, - сказал я. Не хотелось уподобляться рыжему Женьке, просить у них защиты. Надзиратель удалился, а мой противник зашипел:

- Ну, сукавидло, тебе не жить! Попадешь со мной в краснуху удавлю! В рот меня ебать!

- Видали мы таких! - ответил я. Хотя таких - во всяком случае, в таких количествах - не видал и даже не все понял из его грозной речи. Потом уже узнал, что "сукавидло" это композиция из двух ругательств, "сука" и "повидло дешевое", а "краснуха" это товарный вагон, теплушка.

Разговор наш был недолгим: Индию подняли и куда-то увели. Тогда вернулся дар речи и к Каменецкому:

- Очень правильно, Валерий! Вы молодец, только так и надо.

А Саша Стотик - одноделец моего однокамерника Володи Матвеева - обнимал меня за плечи и причитал:

- Pobre chico! Pobre chico!

Это я понимал. "Побре чико" - по испански "бедное дитя". Ребята с факультета международных отношений очень гордились своим испанским языком. Кстати, это от Стотика я узнал, что любимая с детства романтическая "Кукарача" - просто похабные мексиканские частушки...

Я не стал выяснять отношений, интересоваться, почему не сработал лозунг "один за всех... и т.д." Тем более, что и нас вскоре завели в корпус и определили в одну из пустующих камер.

Там было чисто и просторно. Но недолго мы радовались. Только-только стали обживать новую квартиру, вольготно разместились на двухэтажных сплошных нарах - я на втором этаже, в углу, - как снова лязгнул замок, дверь распахнулась, и в камеру ворвалась волчья стая: наши недавние соседи-индейцы. Вожак - невысокий, золотозубый, в отобранной у кого-то велюровой шляпе - огляделся и бросился назад к двери, забарабанил кулаками:

- Начальник! Куда ты меня привел? Здесь, блядь, одни фашисты! Я их давить буду!

- Дави их, Леха! - отозвался из-за двери веселый голос. Так я узнал, что мы не просто контрики, но и фашисты. Скоро узналась и кличка "старшего блатного" - Леха с рыжими фиксами. А еще немного погодя ясно стало, какие интересные отношения связывают воров с тюремной администрацией. Но буду рассказывать по порядку.

Леха взвыл по волчьи и стал бегать взад-назад по проходу между нарами.

- Фашисты! Контрики!.. Вот кого я ненавижу! - выкрикивал он, задыхаясь от ярости. На губах - честное слово! - выступила бешеная пена. - Нет жизни, блядь! Всю дорогу через них терплю!

Его хриплый баритон взвивался все выше, до истерических альтовых высот. Остальные воры бегали за ним, успокаивали:

- Брось, Леха! Не надо! Не психуй!

Но он не унимался. Продолжая симулировать истерику, оторвал от нар узкую доску, заорал:

- Кто там на дворе заедался?! Где очкастый?

Я придвинулся к краю нар - без особой охоты. Но держа фасон, сказал спокойно:

- Я, что ли?

Шарах!!! Леха со всего размаху двинул доской - но не по мне, а рядом, по нарам. Тут я окончательно убедился, что это спектакль - наверняка не в первый раз разыгранный и целью имеющий навести ужас на фраеров, подавить в зародыше волю к сопротивлению. Сработало. Камера затихла в ожидании дальнейших неприятностей; никто не вступал в дискуссию.

И воры приступили к главному делу. Расползлись по нижним и верхним нарам, стали потрошить узлы, чемоданы и вещмешки, забирая еду и что получше из барахла. У них ведь были налажены деловые контакты с тюремным начальством. Через одноглазового нарядчика заключенного, но не "фашиста" и не блатного, а бытовика - скорей всего, проворовавшегося снабженца - все, отнятое у фраеров, уплывало за зону в обмен на водку и на курево.

Поэтому-то блатных перебрасывали из камеры в камеру, расширяя, так сказать, фронт работ. Прибывали из Бутырок новые партии "чертей", и "люди" пускали их в казачий стос.**)

Дошла очередь и до меня. На этот раз мной занялся один из самых авторитетных воров - Петро Антипов, который, как сообщили его коллеги, "по воле хлябал за дважды героя". Т.е., носил украденные где-то Золотые Звезды и ордена Ленина, выдавая себя за дважды Героя Советского Союза.

Он подсел ко мне, спросил миролюбиво:

- У тебя, правда, ничего нет?.. Ну, ладно... А ты кто? Студент?

Я ему рассказал кто я, где учился, за что сижу. Петро выслушал с интересом, посоветовал:

- Вообще-то, не лезь на рога. Лучше держись с нами.

Ко мне в рюкзачок он не заглянул. А мои сокамерники безропотно позволяли копаться в своих пожитках. Один попробовал было протестовать - Эмиль Руснак, красивый молдованин, по делу - шпион румынских королевских войск. Но получив в глаз, смирился и он. Вся операция заняла не больше часа. После этого воров от нас перевели - наверно, на следующий объект, в соседнюю камеру.

С некоторыми из них я потом встречался - в этапах, в Каргопольлаге. Они были мне интересны. Я присматривался и прислушивался - и со временем кое-что понял в "цветном народе", как они именовали себя. А еще называли себя - с гордостью - "босяки", "воры", а также "урки", "жуковатые", "жуки-куки" - и "люди", о чем уже сказано. Они делятся по рангам: самые авторитетные - "полнота", самые презираемые - "порчаки", т.е., воры с подпорченной репутацией.***) Есть еще "полуцвет" - приблатненные, но не всем критериям отвечающие. А есть и "суки". Сука - существо презираемое и ненавидимое законными ворами. Он ссучился, т.е., изменил воровскому закону и пошел в услужение лагерному начальству: согласен быть комендантом зоны, заведовать буром - бараком усиленного режима, внутрилагерной тюрьмой; даже дневальным у "кума", оперуполномоченного, согласен стать!.. Война между ворами и суками шла в прямом смысле не на жизнь, а на смерть. Пользуясь этим, администрация иногда нарочно сводила их вместе и тем провоцировала кровавые побоища - чтобы проредить ряды и тех, и других: ведь суки были очень ненадежными и опасными союзниками. О "перековке" никто никогда всерьез не говорил и не думал. По образу мыслей и действий суки оставались такими же уголовниками, как законные воры, но не были связаны моральными обязательствами, которые - хотя бы формально! - накладывает "закон" на честного вора Ъ.(частое словосочетание; для блатных оно не звучит смешно). Честный вор не должен иметь с ссученным никакого дела. Если он, даже по незнанию, с сукой похавает, т.е., поест, то сам будет считаться ссученным. Что ж, и в мире нормальных людей незнание закона не служит смягчающим обстоятельством.