Сергей Сергеев-Ценский - Валя
- Название:Валя
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Сергей Сергеев-Ценский - Валя краткое содержание
Историко-революционная эпопея "Преображение России" замечательного русского советского писателя С.Н.Сергеева-Ценского включает в себя двенадцать романов и три повести, являющиеся совершенно самостоятельными произведениями, объединенными общим названием.
Память как действующее лицо в романе С.Н. Сергеева-Ценского «Валя»
Художественный мир Сергеева-Ценского формировался и складывался в атмосфере всеобщей для времени Блока и Рахманинова жажды одухотворить мир, воспарить душой. Его первый роман «Валя» (впоследствии составивший первую часть огромной эпопеи «Преображение России») был написан перед Первой мировой войной и оказался остро соответствующим своему времени. Роман под первым названием - «Преображение» был напечатан в 1914 году в петербургском журнале «Северные записки».
Роман «Валя» - психологическое произведение, его герои неброские с виду, с тонкой душевной организацией, с вечными сомнениями, застенчивы и хрупки, порывисты, натуры жертвенные, добрые. Одним словом, действующие лица романа - не борцы за дело революции и непригодны, по выражению Сергеева-Ценского, «для всякого преображения вообще». Да и сюжет романа по советским нормам почти мещанский. Валя - имя жены архитектора Алексея Ивановича Дивеева, главного героя романа. Илья - адвокат, ради которого Валя изменила своему мужу и который не принял ее, когда она приехала к нему, бросив Алексея Ивановича. После ее смерти от родов Дивеев поехал к Илье с револьвером, но тут, в доме Ильи, дело кончилось только объяснением; стреляет же Дивеев в Илью уже несколько позже, на вокзале в Симферополе, но только ранит его легко, а сам попадает в тюрьму, где заболевает острым нервным расстройством. Место действия романа «Валя» Крым - Алушта, Симферополь. Родившийся в 1875 году на степной Тамбовщине, С.Н. Сергеев-Ценский (добавка к фамилии - «Ценский» от названия реки Цна, протекающей среди тамбовских черноземов) с 1906 года поселился в солнечной Алуште и прожил в ней, в своем доме на Орлиной горе, пятьдесят два года. Море и крымские берега стали естественной декорацией всех произведений Сергеева-Ценского. Отдельной книгой роман «Валя» (впоследствии автор назвал его «поэмой в прозе») был издан в 1923 году, в период кровавой неразберихи в Крыму, на тонкой серой бумаге со множеством опечаток, тиражом в две тысячи экземпляров. Сложно сказать, как был встречен роман «Валя» в Крыму, потрясенном гражданской войной, и был ли вообще замечен. Роман этот Сергеев-Ценский послал А. М. Горькому, жившему в те годы в Германии. Горький, получив от Сергеева-Ценского экземпляр романа «Валя», написал ему большое письмо: «Очень хорошую книгу написали Вы, С.Н., очень!.. Читаешь, как будто музыку слушая, восхищаешься лирической многокрасочной живописью Вашей, и поднимается в душе, в памяти ее, нечто очень большое высокой горячей волной… В этой книге Вы встали передо мною, читателем, большущим русским художником, властелином словесных тайн, проницательным духовидцем и живописцем пейзажа, - живописцем, каких ныне нет у нас. Пейзаж Ваш - великолепнейшая новость в русской литературе. Я могу сказать это, ибо места, Вами рисуемые, хорошо видел…» Максим Горький способствовал изданию романа «Валя» за границей. Он написал предисловия к переводам на французский и английский языки романа «Валя», в которых назвал роман «величайшей книгой изо всех вышедших в России за последние 24 года».
Память -это всегда прошлое. Главный герой романа С.Н. Сергеева-Ценского «Валя», архитектор Алексей Иванович Дивеев, никак не может и не хочет уйти от своего прошлого. Да и можно ли уйти от самого себя? Душа и психика человека, судьба человека, жизнь и смерть человека, как тайна, непостижимы и ведомы только Богу...
Л. Сорина
Валя - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Мы ведь никогда, в сущности, не знаем, что в нашей жизни важно для нас, что не важно, и как часто мы ошибаемся в этом! Павлин на парапете казармы шоссейной, может быть, был просто красив и только, можно было бы посмотреть на него, подумать: "Ишь ты, кто-то здесь красивую какую птицу завел!" — и пройти мимо; однако Алексей Иваныч чем-то встревожился и, удивленный, смотрел долго и мог бы стоять еще хоть целый час, но, услышав передвигающийся звон бубенцов и топот на постоялом, пошел навстречу своим, как он думал, лошадям; шел и оглядывался поминутно назад, как мальчик, все на парапет с павлином.
Подойдя, увидел, что съезжала это тройка дамы, — его же извозчик только снимал пустые торбы с лошадиных голов, хотя уж тоже готовился ехать.
Стражник Наум, по виду судя, порядочно уже успел напиться и теперь учил чиновника подымать шашку за конец ножен двумя пальцами.
— Вот тебе и… вид'шь?.. Так? — старался поднять чиновник.
А Наум говорил важно:
— Что ж что вижу… это вы, конечно, с мошенством, и то не можете, а надо без мошенства… А я когда на службе (я ведь тоже, разумеется, взводный был, и за стрельбу часы) — я тогда винтовку даже за конец от дула двумя пальчиками подымал, этим и вот этим… А так — это мошенство одно!
— К'к м'шенство?.. Ты гляди рыл'м!.. Вид'шь?
— Ну да, гляжу… Я гляжу, — а ладонью зачем вот этим местом подсобляете? Пальцы, брат, должны свою развитость иметь.
Чиновник воззрился тускло на Алексея Иваныча и прохрипел:
— Ск'жи, за что он меня ун'чтожает?
Бросил шашку на пол и отшвырнул ее ногой.
— Я вам правильное говорю, — убеждал стражник. — А так вы мне свободным манером шашку сломать можете…
— Нет, ты ск'жи: за что он меня ун'чтожает? — обратился чиновник к гитаристу.
Но гитарист что-то жевал так внимательно, вдумчиво и беззубо, что не мог ничего ответить, а той, с мозолями на грязных пятках, что-то не было видно.
Так и остался пьяный у своего столика и опять силился поднять двумя пальчиками Наумову шашку, когда усаживался в фаэтон Алексей Иваныч (а около теленка все еще торчал рыжий с пистолетом в упор).
Потом заструился ближний лес и засиял еще шире дальний, и несколько памятных моментов было, когда ехали мимо шоссейной казармы и павлина. Алексей Иваныч тревожно ждал, не повернет ли к нему хотя бы на звон бубенцов созерцающую голову павлин, — очень этого хотелось; но он не повернул, — да и мало ли проезжает мимо за целый день всяких этих ненужно звякающих бубенцами троек и пар. Все-таки грустно почему-то стало Алексею Иванычу, что не повернул.
Мотнув головой на корявый бук с вырезанным на коре крестом, сказал ямщик:
— Этим месте третьем годе почту ограбили, человека убили, — вот через что там стражники поставлены, на постоялом… Не водку они пить, а должны за этим местом глядеть строго…
Но и это место теперь было только задумчиво и струилось, и все капало с буковых сучьев на палые листья вниз.
А выехав из лесу, сказал ямщик:
— Теперь уж нам без препятствий… — кашлянул, сутуло поставил шею и замолчал до самого города.
Пошли по сторонам перепаханные поля с лиловыми бороздами, огороды с осенней скареженной ботвой и табачные плантации с мокрой желтой густой щетиной, которую не всю еще спалили в печах; две-три маленьких деревушки попалось, одна — с захудалой церковкой, покрашенной охрой, с древним дьячком на зеленой скамеечке и с тремя веселухами-девками, стоявшими у колодца руки в боки… А когда начало вечереть, был уже в городе на станции Алексей Иваныч.
Эта сутолока больших станций, — как она странно влияет на людей, приехавших из тишины! Так много вспыхивает и тут же гаснет разных мелькающих лиц, рук и шей, так много наблюдающих тебя отовсюду чужих глаз, так крикливы и беспокойны дамы, так деловиты мужчины в котелках, так стремительны синие носильщики и арбузоголовые казанские татары из буфета и так пренебрежительно важен бородатый швейцар в дверях, счастливый обладатель картуза с галуном, колокольчика и трубного баса, что несколько теряешься даже и чувствуешь какую-то неловкость, когда не совсем твердо убежден, что тебе необходимо ехать по делу (главное, — "по делу"), непременно с таким-то вот поездом, чтобы приехать в столько-то часов и определенно туда-то, в такое-то именно место — ни на волос дальше, ни на волос ближе.
Бросилось в глаза Алексею Иванычу, что все были тепло одеты, а у него была только бурка поверх обычной его тужурки, — и все вспоминалось, что теперь уж глубокая зима, скоро крещенские морозы, что немного севернее снег, снега, а еще дальше — лютый холод.
Но к Илье нужно было ехать на юго-восток.
Никак нельзя было отделаться от ощущения тихого леса кругом, который струился, облаков мягких и теплых, с голубой отдушиной в них в виде опрокинутой, никуда не стремящейся пироги, старого гитариста, связанного теленка на возу, хорошенькой белокурой девочки с наивными глазами, пьяненького чиновника с его заляпанной мотоциклеткой, который так спокойно застрял на перепутье и отдал себя на уничтожение Науму-стражнику (к чему бы это?)… а главное — павлин: он почему-то прочнее всего вошел в душу, в нем что-то было.
Глава четырнадцатая
Ночь
На вокзале Алексей Иваныч сидел, следя за всеми и всем сразу, как он умел (ведь мысли у него были бегучие).
Это был новенький, только прошлым летом законченный вокзал, и еще разрисованный разными красками наивно блестел плафон, и не очень запылилась недурная лепка вверху, но внизу все уже обвокзалилось: засалилось, обшарпалось, захваталось всюду… Фальшивые пальмы на столах, унылое чучело цапли на шкафу, армяне за буфетом и нумерованные касимовские во фраках, с широкими задами и маленькими бритыми головами… Алексей Иваныч даже подумал отчетливо: "Нет, не хотел бы я вокзала строить…" Он немного прозяб в дороге, и теперь один из касимовских приносил ему чай стакан за стаканом, и Алексей Иваныч, видя на всех теплые пальто, шубы и шапки, вспоминал, что ведь зима теперь, ведь глубокая зима, — что там, куда он ехал теперь, трескучие, может быть, морозы, а на нем всего только бурка. "Приеду куплю", — думал он, нащупывая кстати деньги: не потерял ли, и соседу своему, старому священнику, или, скорее, дьякону, жевавшему украдкой домашнюю курицу, завернутую в газету, сказал:
— Вот, еду на Волынь, а одет легко.
Дьякон вскинул на него испуганные глаза, перестал жевать и спросил невнятно:
— Как-с?
— Впрочем, теплую одежду везде можно купить, не так ли?
И еще дьякон, — видимо, сельский, с косичкой, красноносый и несмелый, с полным открытым ртом — смотрел на него выжидающе, не решаясь снова начать жевать, как он уже говорил не ему, а сказал самому себе:
— Хотя, вне всякого сомнения, туда можно бы и не ездить: зачем? — И тут же убеждал себя: — Однако непременно надо: больше некуда ехать.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: