Иван Ле - Хмельницкий (Книга первая)

Шум боя, словно на конях, несся прямо на хутора. Собаки, поджав хвосты, жались к людям. Они уже и не лаяли, а только взвизгивали, рычали, испуганно посматривая на хозяев.

Мартынко торопливо вывел оседланного буланого на просторный двор. Успел заметить, как жолнер поспешно сажал двоих ребят на коней Джулая, а сам садился в седло заезженной в изнурительных походах лошаденки. А выехали ли они со двора - не видел.

Промелькнули в тумане острые шапки ордынцев. Словно гребни черных волн, разбушевавшихся на широких днепровских просторах, то выступали они из туманных облаков, висевших над землей, то снова исчезали в них. И почему-то вспомнились слова жолнера: "Злодея, может быть, сотня вооруженных янычар поддерживает в кровавом деле..."

Мартынко обеими ногами ударил коня в бока, отпустил поводья и сам, будто собираясь лететь, резко взмахнул руками. Буланый, как подхваченный ветром, понесся мимо густых кустарников прямо в степь. "Бежать надо в сторону, противоположную восходу солнца", - промелькнула мысль.

За спиной раздался выстрел и предсмертный визг большого рябого пса. Тут же юноша услышал конский топот за собою. Он надеялся, что это мчится следом за ним жолнер с двумя малышами. Но оглядываться и прислушиваться не было времени. Нужно было управлять буланым, бешеным животным, которое, застоявшись да еще почувствовав опасность, со страшным стоном мчалось сквозь туман. По лицу Мартынка ручейками стекала влага, охлаждая и отрезвляя его юную голову.

Страшный топот лошадей за спиной постепенно затихал, только отражались эхом удары копыт буланого. Мартынко прижался к холке коня, будто сросся со стремительно мчавшимся животным, и изо всех сил гнал его и гнал. Это, казалось, умножало силы лошади. Только брызги тумана плескали в лицо беглеца да свистел ветер. За этим свистом уже совсем не было слышно топота коней позади, терялись и другие посторонние звуки. Только вперед, врезаясь в молочный сумрак тумана, только вперед!..

5

Широкие просторы и ласкающий уют Субботова настолько пленили Богдана по приезде его из Терехтемирова, что в первые дни все его мысли, все его киевские впечатления сосредоточились на одном нежном воспоминании о Христине. Въехав в ворота субботовского подворья, очарованный раздольем и красотой его, он соскочил с коня, не зная, что делать и как совладать с собой. Ему хотелось тут же бросить поводья, плеть и стремительно бежать к Тясьмину. Или, может быть, выскочить за ворота, побежать босиком по большой хуторской дороге, чтобы в каждом дворе разрывались от лая собаки, чтобы встретиться с хуторскими ребятами, которые всегда донимали его своей молчаливой завистью, пряча за нею свою ненависть к "панычу". Теперь он сумел бы приблизить к себе ребят, раскрыть им глаза на окружающий их мир. "Паныч"...

Детское недружелюбие может перерасти в угрожающую враждебность, на всю жизнь отдалив их от него... Да ведь они уже не дети, а взрослые юноши, и, может быть, некоторые из них уже казаки. У них есть свои взгляды на жизнь, свое мнение о соседских парнях и о... "паныче", сыне подстаросты, который, вместо того чтобы работать так, как они, учится в коллегиуме, растет шляхтичем...

И вдруг он увидел, словно во сне, что на крыльце его ждет мать. Она немного похудела и осунулась, но такая же, как и прежде, ласковая и приветливая! Как молния мелькнуло в памяти лицо матери на барельефе, высеченное на камне искусной рукой Бронека. Такие же крупные слезы на щеках, такая же теплая материнская улыбка!.. То ли она замешкалась на крылечке, то ли у нее ослабели ноги, что она обеими руками держится за дубовые поручни...

- Мамуся! Да я вас... - бросился он к ней.

У Матрены подкосились ноги, она опустилась на тесаные новые ступеньки, провела рукавом по лицу. Богдан вихрем взлетел на крылечко, подхватив мать под руки. Она целовала кудрявую голову сына, а тот поднял ее на ноги, точно малого ребенка, и склонился ей на грудь.

- Мамуся, видите: я приехал! Да, теперь я сяду вот здесь, рядом с вами... Хотите, спою вашу... "Горы сыви, долыны шовкови", как когда-то вы мне пели. А зачем же плакать?..

- Да разве я плачу, сыночек мой? Радуюсь, Богдась, радуюсь!

- Это лучше. Будем радоваться вместе:

Го-оры сыви та горы ж то сыви,

Долыны шовко-о-ви.

Гэй, гэй, орлы про-олита-ають...

- Так же, мамуся? - заглянул он в заплаканные глаза матери.

В них светилась радость.

- Конечно, так, так:

О-орлы пролита-ають,

На сынее мо-орэ та за чорнии хвы-ыли.

Гэ-эй, гэй, пыльным о-оком грають...

Конечно, так. Вот и снова идут оттуда, из-за синего моря, страшные слухи. А ты приехал как раз... Пойдем в дом, чего же мы сидим. Тьфу, распелась на радостях, бог с ним, с этим морем! Прилетел, мой орленок, иди отдохни с дороги. А потом уже все, все расскажешь матери. Я почти семь лет жду этой беседы...

- А вы, мама, не обращайте внимания на эти слухи. Если что - поедем в Чигирин к отцу в крепость. Он всю дорогу рассказывал мне о том, как вооружены его отряды на случай нападения.

Так, поддерживая мать, и вошел в дом. Какими родными были эти комнаты, с висевшими на стенках вышитыми рушниками! Только на потрескавшейся, словно затянутой паутиной" иконе Георгия Победоносца поблекли краски. И образ богоматери в красном углу показался убогим в сравнении с ликом "мадонны" фра Филиппе Липпи, висевшим на стене мрачного кабинета Жолкевского в коллегии... Но зачем ему эти чужие мадонны?! Здесь родной дом с вышитыми рушниками, а в нем - "О-орлы пролита-ають...". Мать!

6

Страшные вести, шедшие от синего моря да из буджацких станов Орды, подняли на ноги жителей не только Левобережья, но и Правобережья Украины. Разве не бывало так, что полчища, двигавшиеся по правому берегу Днепра, по ночам переправлялись за добычей на левый берег, и наоборот? Орда движется по ковыльным степям, распуская слух, что направляется к южным границам России, угрожая добраться до самой Москвы. Но далека Москва, а крымские невольничьи рынки ждут человеческого товара. Далекие заморские купцы уже пришли на кораблях в Черное море, крымский ясырь поднялся в цене!

А до ясыря - товара для заморских купцов - ловким татарам или буджакам рукой подать. Этот ясырь селится вдоль Днепра, в украинских степях, поднимает целину, разводит пасеки, добывает смолу, выжигает поташ и пасет скотину. До него рукой подать!..

Захватчики верно рассчитали: молниеносно налетели, покуда казацкие полки двигались из Сечи к Терехтемирову, на Белую Церковь. После тяжелых весенних боев с Мухамедом Гиреем казаки до сих пор не пришли в себя, залечивают раны. Сечь почти опустела. Сторожевая охрана не выдержала первого боя с захватчиками, оставила Базавлук и отошла к Желтым Водам.

На третий день после приезда Богдану захотелось было поехать вместе с отцом в Чигирин, но, чтобы не расстраивать мать, заботившуюся об отдыхе сына, он остался дома. Однако первые радостные минуты встречи стали омрачаться одиночеством, однообразием сельской жизни, страшным бездельем и скукой. Не были для него новинками и несколько книг отца: молитвенники, Псалтырь, Евангелие. На хуторе теперь жило много новых пришлых людей, ребята тоже не привлекали Богдана - и возраст у них не тот, и интересы другие. Он наведался даже на подворье Пушкаря и узнал, что там теперь тоже живут новые люди, бежавшие с Левобережной Украины, из безграничных владений староства Вишневецких. Домой возвратился совсем опечаленный и спросил у матери, жива ли еще Пушкариха.