Пьер Розанваллон - Утопический капитализм

Именно понятие рынка дает возможность помыслить эту эквивалентность, представляя пространство структурированным всеобщей географией цен, а уже не политическими границами. Таким образом, только потому, что либерализм сначала осуществляет «возврат к внутреннему», он способен затем претендовать на преодоление границ. Только потому, что он возвращается к истокам проблемы обмена, он способен придать «внешней» торговле смысл, радикально отличный от того, каким его наделяли меркантилисты.

Поэтому не следует понимать либерализм как своего рода идеологический продукт расширения международной торговли [130] Как это делает Мишель Девез. См.: Devèze Michel . L'Europe et le Monde à la fin du XVIIIe sciècle. Paris: Albin Michel, 1970. . Наоборот. Либерализм связан с формированием настоящих внутренних рынков в различных европейских странах. Действительно, в XVIII веке внешняя торговля растет только количественно, по сути своей не меняясь, в то время как внутренняя торговля переживает глубокую трансформацию и по-настоящему наполняет нацию, которая таким образом становится для себя – безусловно, очень постепенно – настоящим обществом рынка.

Проект рыночного общества неотделим от логической перестройки экономического пространства. Озабоченность этим уже явственно видна у Кантильона. Он тщательно анализирует отношения между торговыми потоками и устройством территории. Экономика Кантильона основывается на теории локализации деревень, поселков, городов и столиц (см. 1-ю часть его Essai sur la nature du commerce en général ).

В этой перспективе либерализм характеризуется тем, что требует некоего диффузного и непрерывного пространства. Написанная Тюрго статья «Ярмарка» в «Энциклопедии» особенно показательна в отношении этого нового подхода к пространству. Различие между понятием ярмарки и понятием рынка он делает символом двух разных концепций экономической ткани, несмотря на то что оба термина подразумевают в своем роде одно и то же «стечение продавцов и покупателей в особых местах и в особое время». Но ярмарка представляет идею «стечения более многочисленного, более торжественного и, следовательно, более редкого». Она задает пространство прерывистое и сильно поляризованное. Тюрго, впрочем, показывает, что экономическая рентабельность ярмарки неизбежно низка из-за связанных с ней больших дорожных и транспортных расходов. Она оправданна лишь в той стране, где «торговля стеснена, перегружена регламентацией и, вследствие этого, слабо развита». Ярмарка жизнеспособна лишь в системе, структурированной механизмами привилегий и освобождения от налогов. Так что она – символ экономического интервенционизма, фактор растрат и неравного распределения в пространстве. И напротив, рынки формируются естественным образом. «Конкуренция между торговцами, – пишет он, – манит покупателей надеждой на дешевизну продукции, и как первая, так и вторая продолжают взаимно расти вплоть до уровня, когда неудобства, связанные с расстоянием, компенсируются для удаленных покупателей дешевизной продукта, достигнутой за счет конкуренции». Так формируется сеть рынков, структурируемая состоянием коммуникаций, местами локализации населения и природой продуктов. Естественный рост числа сплетающихся друг с другом рынков, по Тюрго, противостоит большим ярмаркам. К этому различению в пространстве прибавляется также различение во времени: ярмарки относительно редки, рынки имеют место гораздо чаще. С точки зрения Тюрго, таким образом, объем торговли неотделим от ее структуры. Большие ярмарки дают лишь иллюзию оживленной торговли: «Что проку в том, что в том или ином городе в тот или иной момент вдруг организуется большая торговля, если эта сиюминутная торговля оказывается большой лишь по причинам, которые стесняют торговлю и стремятся ее сократить в остальное время и на всей территории государства».

Вся эта концепция торговли обнаруживается у либералов и на уровне локализации промышленных видов деятельности. Чтобы сформировать однородное пространство, следует равномерно распределить по территории сам капитал. Именно поэтому Смит критиковал перекосы в локализации капиталов, вызванные торговлей с колониями, искусственно разросшейся за счет действия монополии. «Промышленность Великобритании, вместо того чтобы приспособляться к большому числу менее обширных рынков, приноровилась преимущественно к одному обширному рынку. Ее торговля, вместо того чтобы направляться по большому числу небольших каналов, была приучена идти преимущественно по одному широкому руслу» ( La Richesse des nations . Т. II, livre IV, ch. VII. P. 231–232) [131] Смит Адам . Указ. соч. С. 440. . Либерализм основывается скорее на теории рассредоточения промышленности, чем на теории промышленной концентрации. С этой точки зрения либерализм есть антикольбертизм. Впрочем, исторически политика промышленной централизации, проводимая Кольбером, выразилась в подлинном крахе. К концу царствования Людовика XIV бóльшая часть нововведений Кольбера перестала существовать. В XVIII веке, напротив, мелкие городские и деревенские фабриканты позволили Франции выбраться из экономического кризиса, вызванного упадком мануфактур.

Подобное различие обнаруживаем также и в восприятии роли столицы. Так, в своей записке «О значении Парижа для Франции» Вобан писал: «Если Государь для государства то же, что голова для человеческого тела (а в этом невозможно усомниться), то можно сказать, что столица этого государства для него то же, что сердце для этого же тела» ( Œuvres . Т. I. Р. 178). Образ общества, орошаемого из некоего центра, все еще в фокусе его экономических и политических представлений. Несколько десятков лет спустя Тюрго, напротив, будет считать, что «Париж – это бездонная пропасть», и предложит учреждать мануфактуры в бедных провинциях [132] Принадлежащие его перу отрывки под общим названием «О политической географии» в целом представляют большой интерес (см.: Œuvres . Т. I. Р. 327–328, 436–441). Тюрго, кстати, долгое время вынашивал проект написания труда по политической географии. . Этот либеральный подход, впрочем, имплицитно оказывается политической критикой. Абсолютная монархия поляризует общество так же, как и экономику. Экономика как осуществление политики, напротив, задает однородное капиллярное пространство. «Воды, искусственно собранные в водоемах и каналах, – живописует Тюрго, – забавляют путешественников выставленной напоказ фривольной роскошью, но воды, одинаково проливаемые дождями над всеми сельскими землями, каковые только естественный наклон земельных участков направляет и распределяет по всем ложбинам, образуя там бьющие источники, повсюду приносят богатство и плодородие» (статья «Ярмарка»). Эта метафора довольно точно резюмирует новые либеральные представления о пространстве.