Розалин Майлз - Я, Елизавета

Значит, ему было девятнадцать, а мне – столько, сколько было. Что с того? Мы не переходили никаких границ, он меня развлекал, забавлял, ничего больше.

Все это лето были чудные прогулки меж пышных роз и жимолости, долгие беседы за полночь, когда лишь мы двое бодрствовали средь сонной стражи и припозднившихся придворных. Его не тянуло спать, он уходил к себе с первыми птицами, и то лишь затем, чтобы переменить камзол и снова спешить ко мне…

О, это было чудно, он был такой чудный, такой чудный-пречудный…

Лишь одно портило наше счастье, впрочем, на мой усталый вкус, скорее придавало ему пряность. Рели ревновал и тем ожесточеннее добивался моего расположения! Он отправил в Новый Свет корабли – открывать обещанную «Виргинию», край своей мечты, – и наказал морякам привезти мне чудовищ, индейцев, какие-нибудь занятные дары. И в один прекрасный день он, сверкая синими глазами, с церемоннейшим поклоном вручил мне истинную диковинку.

– Надеюсь, Вашему Величеству понравится, ведь за это мне пришлось вынести основательную головомойку!

– За это? За эту траву? – Я повертела в руках сморщенные бурые листья. – Как так?

– Я употреблял эту, как вы, мадам, выразились, траву, когда крикнул слуге принести эля.

Болван вошел, взглянул на меня да как заорет:

«Хозяин горит!» – и выплеснул мне на голову полжбана; думал потушить, а только испортил хороший камзол.

Во мне взыграло любопытство. Я потрогала вялый, шелковистый на ощупь лист.

– Объяснитесь, сударь. Почему вы горели?

– Мадам, эту траву курят!

Он вытащил большую бурую трубку с чашечкой на конце, набил в нее листьев, поджег и несколько раз сильно вдохнул через мундштук.

– Так делают индейцы в Новом Свете с большой для себя пользой. А-ах! – Он закрыл глаза и втянул ароматный дымок. Лицо его озарилось блаженством. – Теперь вы. Ваше Величество!

Я огляделась. Рядом со мной стояла Мария Радклифф, по обыкновению бледнее лилии. Может, это вернет краску ее щекам.

– Радклифф…

– Мадам?

Бедная неженка! Одна затяжка, и она позеленела, словно примула, ей стало дурно, затошнило, просто страсть смотреть. Дочь Уолсингема Фрэнсис, вдова Сидни, лишь недавно вернувшаяся ко двору по окончании траура, увела ее прочь.

– Вы, мистрис…

Рели протягивал трубку другой моей фрейлине, юной Елизавете Трокмортон – сирота моего старого слуги, сэра Николаев, она, невзирая на близкое родство с предателем Трокмортоном, оставалась в числе моих любимиц.

– Попробуйте для своей госпожи!

– Ладно, сэр, – со смехом отвечала она, ее смуглое скуластое личико озарилось юной проказливой улыбкой. – Я рискну ради Ее Величества – по вашей просьбе.

– Ну что за славная девчушка! – Он замер и впервые взглянул на нее. – Вас ведь зовут Бесс, или Бесси, я прав?

Мы всем двором по очереди раскурили его траву, пробуя на язык и странное слово «табак», и едкий дымок, и кружащий голову, вызывающий тошноту запах, и вкус, и шероховатость листьев, и мне не пришло в голову сказать: «Не зовите ее Бесс, она не про вас, и вы, сэр, не свободны, вы мой служитель…»

Рели был занят Новым Светом, Эссекс еще приноравливался к старому. Однако этим двум жеребцам было тесно на одном лугу. Они ссорились, яростно и часто. Эссекс, хоть и мальчишка, ни в чем не спускал Уолтеру, так что пришлось мне вмешаться.

– Берегитесь, сэр, – взорвалась я как-то вечером в присутствии, – задирать того, кто мне ближе всех, иначе я скажу про вашу матушку такое, что вам не понравится!

Он побелел как полотно.

– Про мою матушку, мадам?

– Да, про эту ведьму Леттис! И вам следовало бы приглядывать за своей сестрицей Пенелопой – она пошла в мать и, по слухам, наставляет рога своему мужу Ричу.

Он вздрогнул, словно пораженный в сердце олень.

– Я не потерплю такого даже от вас! Не потерплю и того, чтобы мою преданность топтали в угоду мерзавцам вроде дорогого вашему сердцу Рели!

Взбешенный, он с проклятиями убежал в ночь. Однако скоро мой сокол вернулся к хозяйке, смирившийся, покаянный, он снова ел у меня с ладони – тогда я умела его приманить…

И все же холодные осенние ветры развеяли чудную летнюю идиллию, враги были уже у самых наших берегов.

– Надо заключить мир! – в слезах взывала я к каждому встречному и поперечному. Однако непреклонные лица моих лордов говорили:

«Быть войне».

Теперь я особенно нуждалась в чистой преданности нового обожателя, в том, чтобы меня развлекали и отвлекали. Он привез ко двору своего нового друга. Кита Бланта, на пару они восхищались мной и сражались в мою честь на турнирах. И в награду я сделала его своим шталмейстером, как некогда Робина.

Однако военные советники не отставали, теребили, ниточку за ниточкой растаскивали ткань моего душевного мира.

– Посудите сами, мадам! – убеждал кузен Говард, лорд-адмирал, устремив на меня пронзительный взор. – У испанского короля десять, двадцать, сорок тысяч человек меньше чем в двадцати милях от нас, под командованием герцога Пармского! У Азорских островов его флот разбил порту гальцев, захватил их галион.

У Терсейры он нанес поражение французам, испанский адмирал похваляется, что готов хоть через неделю бросить на Англию шестьсот кораблей и восемьдесят пять тысяч солдат. Мы подрываем его религию, грабим его суда, поддерживаем его мятежных подданных, узурпировали «его» трон. Что мешает ему нас уничтожить?

– О, Чарльз!

За четко очерченным мужественным английским лицом я видела прежнего мальчика, сына моего старого дяди Говарда. Как быстро сыновья сменяют отцов!

И все же верно, что Испания не страшится теперь разбитой Франции и что со смертью Марии я потеряла и эту мою защиту…

– Но мы не знаем, действительно ли Филипп так нас ненавидит! – возражала я.

– Дайте мне денег, мадам, и узнаем!

Уолсингем, хоть и пожелтел после болезни, ничуть не утратил внутреннего огня.

– За деньги можно узнать что угодно! Мы выведаем, собирается ли он напасть из Нидерландов или послать войска морем, а если так, то на скольких кораблях и под чьим командованием, куда, когда и что намерен делать потом. Миледи, клянусь, как только испанский король поковыряет в ухе, вы об этом узнаете, и даже узнаете точный вес наковырянной серы!

– Проклятье, Уолсингем, опять деньги?

Сколько?

Que voulez-vous?

Что мне оставалось делать?

К весне восемьдесят восьмого – все-таки Уолсингем гений! – мы знали все, что хотели, и даже больше. Каждый день приносил новые тревожные вести.

– Сто тридцать кораблей стоят в лиссабонском порту, в первой линии двадцать больших галионов, десять галеасов и пять новооснащенных купеческих судов, полностью вооруженных и готовых к отплытию, – мрачно докладывал Уолсингем военному кабинету. – Во второй линии шестьдесят с лишним галионов, каждый вдвое больше самого большого нашего корабля, и с ними семьдесят транспортных и разведывательных судов.