Израиль Мазус - Ожидание исповеди

Наши семьи были той самой "свежей кровью", которая, начиная с двадцатых годов, вливалась в столичную жизнь. Именно в таких семьях часто воспитывались дети, у которых потом был сильно развит дух соперничества, твердое желание найти собственную жизненную вершину.

В семье Бориса очень гордились успехами Саши Тарасова, сына Анны Павловны, который в 1945 году сумел сдать экзамены и поступить в МГИМО, институт международных отношений. Институт этот был хорошо известен тем, что в нем в основном учились дети очень ответственных советских работников. Поступить в институт Тарасову помогло то, что еще в школе он упорно учил немецкий язык, брал дополнительные уроки и в конце концов стал свободно владеть им. Когда я впервые увидел Тарасова в доме Бориса, то он произвел на меня очень сильное впечатление. Серые небольшие глаза, высокий лоб, насмешлив и задумчив одновременно, мягкая, тихая и очень значительная речь. Теперь я и сам убедился, что тот ореол, которым был окружен Тарасов в семье, возник неслучайно. Все были уверены, что Тарасова ждет впереди блестящее будущее. Борис звал Тарасова Шуриком.

С Борисом у нас было общее увлечение - актерство. В клубе "Заветы Ильича", который был центром тогдашней кунцевской жизни, располагалась театральная студия. Почти профессиональная. Последний свой спектакль по пьесе Островского "Не было ни гроша, да вдруг алтын" мы играли перед школьниками старших классов, уже будучи студентами, в сентябре 1948 года. Я играл старика - скрягу Крутицкого, Борис - легкого человека Баклушина. Зал был полон, и пьеса имела успех. Нас вызывали кланяться, как в настоящем театре. Мы были так взволнованы, что не хотелось уходить из клуба. Освободили лица от грима, переоделись и снова вернулись в зал, где, усевшись в кресла первого ряда, долго блаженно молчали, наслаждаясь тишиной, пока Борис не сказал о листовке. Листовке, которую "якобы" (как потом оказалось, это одно из самых ходовых слов у лубянских следователей) ему подбросили перед самым спектаклем. Я простодушно засмеялся, найдя, что шутка весьма уместна, поскольку школьные споры о романе Фадеева "Молодая Гвардия" все еще были свежи в нашей памяти. Даже став студентами, мы продолжали говорить об этой книге. Там тоже был театр, листовки и, главное, девушка, которой мы очень симпатизировали, - Люба Шевцова. Споры в основном велись вокруг личности Стаховича: был такой человек или не был? А если не был, то это означало, что его просто-напросто выдумал сам писатель. Но так думали очень немногие. В том числе и мы с Борисом. Остальные были уверены, что Стахович это живой человек и Фадеев лишь для того изменил фамилию, чтобы не позорить семью предателя. Мы на это отвечали, что у Фадеева такой герой один раз уже был, но только под фамилией Мечик. Нам советовали посмотреть окрест себя, и тогда, если внимательно смотреть, мы поймем, какое большое число мечиков да стаховичей ходит вокруг. Сразу, конечно, не различишь: там и речь, и манеры, и все такое, но чуть что - и предадут, предадут обязательно...

Так случилось, что именно нам с Борисом раньше всех остальных спорщиков довелось узнать окончательную правду о человеке, который в романе Фадеева был назван Стаховичем. Когда нас везли из горьковской тюрьмы на восток, в одном купе с нами находился один краснодонский полицай. Едва узнав об этом, мы засыпали его вопросами: "Любку Шевцову знал? А Тюленина? Кошевого?" Он отвечал нехотя, со скверной усмешкой, но, когда мы спросили о Стаховиче, вдруг серьезно сказал, что да, был такой человек с очень похожей фамилией, но только не он провалил подпольщиков. Да и какие там подпольщики?! Пришел в полицию один пацан с родителями и обо всем рассказал. За это семья получила от немцев корову.

Теперь снова возвращаюсь к листовке. Этот разговор о ней очень значителен. Самый первый шаг в направлении тюрьмы и лагеря. Борис сказал: "Нет, это не шутка". Я засмеялся: "Тогда показывай!" Борис в ответ: "Не могу. Порвал. Опасно. А вдруг провокация?" Я вдруг начинаю понимать, что нет, это и вправду совсем не похоже на шутку: "О чем она?" Борис ответил: "Листовка как листовка. Нет демократии. Нет свободы. Нет социализма. Сталин - самозванец". Снова долго сидели молча, пока я не сказал: "Нет, Борис, это непохоже на провокацию. Просто очень смелые люди".

Прошло несколько дней, и, когда мы снова встретились, Борис спросил, хорошо ли я помню наш разговор о листовке. Я кивнул головой. Борис был, как мне показалось, немного взволнован. Когда он заговорил, то стал отделять небольшими паузами друг от друга каждое вновь произносимое слово, что было для него необычно: "Ты... тогда... сказал.., что... листовку... написали... очень... смелые... люди. А ты сам хотел бы таким стать?" Я ответил: "Да". Борис сказал: "Тогда слушай. Про листовку я все наврал. Прости и забудь. Но есть дела посерьезнее. Организация". Затем я узнал, что в Кунцеве организация создает новую пятерку. Борис уже вступил. Есть место и для меня...

Моя первая встреча с руководителем пятерки состоялась поздним ненастным вечером на одной из кунцевских улиц. Все было очень романтично. Освещая себе дорогу фонариками, мы с Борисом подошли к большому дереву. Из-за дерева вышел человек, и тоже с фонариком. Поначалу лица его было не видать, но вот он погасил свой фонарик, и я вскрикнул от неожиданности. Передо мной стоял... Саша Тарасов. И это очень много значило для меня. Уж если такие люди, как он, вступили на путь борьбы с властью, значит, действительно народному терпению пришел конец... Об этом я думал потом, дома, а в те первые мгновения я испытывал необыкновенное чувство восторга перед теми опасностями, которые ожидали меня впереди.

После того как я дал клятву, что скорее умру, чем выдам своих товарищей, Тарасов спросил, какую кличку я выбираю для подпольной работы. Саша. Сам Тарасов становился для меня Петром Егоровым. Борис - Иваном. Девушка, с которой меня вскоре познакомили, - Ирой. Ее настоящее имя было Аня. Анна Заводова. С Тарасовым они вместе росли, и бывало, забывшись, она в нашем присутствии могла вдруг назвать его Шуриком. В том далеком 1948 году она произносила это имя с особой нежностью...

Мы встречались каждую неделю в клубе, дома у Тарасова, в пустующей квартире моей тетки на Мартыновке, от которой у меня были ключи. Встречаясь, мы обсуждали текущий момент и делали неторопливые экскурсы в ближнюю и дальнюю историю. Говорил в основном Тарасов. Он произносил очень знакомые слова, но каждое из них волновало чрезвычайно. Чего, например, стоило одно только слово "народ"! Народ правду знает. Тарасов говорил, что ежели мы умрем, то народ еще многие века будет вспоминать о нас с благодарностью. Еще говорил о том, что в Москве и других городах много наших. Организация называлась "Демократический союз". Потом на Лубянке я узнаю ее другое название - "Всесоюзная Демократическая партия". Со слов Тарасова мы знали, что один из крупнейших теоретиков нашего движения живет в городе Воронеже. Алексей Шубин. "Запомните это имя".