Александр Насибов - Долгий путь в лабиринте

У входа в замок стоял камердинер - атлетического сложения человек во фраке и с белым цветком в петлице. Он вопросительно смотрел на хозяина.

- Можно выключить, - сказал тот. - Все сделайте сами, будку с рубильниками заприте, ключ спрячьте. И не спускайте с меня глаз, когда все соберутся. Вы поняли?

Камердинер молча поклонился.

- А где Андреас?

- Молодой господин у себя, - сказал камердинер. - Он в ванной. Скоро начнет одеваться.

Тилле кивнул камердинеру и вошел в дом.

- Конрад! - вдруг позвал Тилле.

Камердинер встрепенулся и поспешил в замок.

Из центра просторного холла вели на верхний этаж две массивные лестницы. Тилле стоял на левой лестнице, наклонившись через широкие перила.

- Конрад, - сказал он, когда камердинер подошел к лестнице, напоминаю, чтобы репортерам не мешали, если они проникнут на празднество.

Камердинер поклонился. Потом он прошел к будке электрика и выключил несколько рубильников. Иллюминация в парке погасла.

В это время Тилле миновал кабинет, библиотеку и спальню сына, занимавшие все левое крыло верхнего этажа замка, толкнул дверь в ванную.

Тилле-младший только что вылез из ванны, растирался мохнатой простыней.

В зеркале было видно, как отворилась дверь и вошел отец. Не оборачиваясь, Андреас Тилле развел руки в стороны, с силой согнул их в локтях и сжал кулаки. На руках вспухли округлые бицепсы.

- Ну? - сказал он.

- Неплохо, малыш. - Папаша шутливо ткнул его кулаком в спину. Совсем неплохо, вполне годишься, чтобы встать у резиденции фюрера вместо любого из двух бронзовых атлетов - с мечом в руке или с факелом, как тебе больше понравится1... Но шутки в сторону, оденься и как следует осмотри дом. Не упусти ни единой мелочи, в конце концов, сегодня ты здесь хозяин. Ты, а не я.

1 Скульптуры, установленные у главного входа в новую имперскую канцелярию в Берлине.

- Хозяин лишь до двенадцати часов ночи...

- Не пытайся возражать. В двенадцать ты уедешь в Берлин. Утром я присоединюсь к тебе... Ну, марш!

- А это правда, что фюрер держал меня на руках? - вдруг спросил Андреас.

- Правда.

- Сколько же мне было?

- Три года.

- И он спас меня?

- На улице шел бой. Каким-то образом ты оказался на мостовой. Люди метались из стороны в сторону. Кругом гремели выстрелы... Да я сто раз рассказывал об этом!

- Погоди!.. Как же случилось, что нас разъединили? Где в тот момент был ты?

- Толпа, напуганная выстрелами, устремилась на нас, когда мы шли по тротуару, сбила меня с ног... Больше я ничего не помню. Очнулся, когда рядом стоял фюрер. Он держал тебя на руках и помогал мне подняться с земли.

- А кругом стреляли?

- Грохот был такой, что у тебя долго болели уши. Я истратил уйму денег на врачей. Расплачивался с кредиторами почти полтора года.

- Но у меня ничего не осталось в памяти... - Юноша наморщил лоб, затряс головой, - Хоть какое-нибудь воспоминание!..

- Ты был слишком мал. Достаточно, что у меня память в порядке.

- А фюрер... Он помнит?

- В прежние годы он не раз рассказывал об этом, называл твое имя. А сейчас у фюрера столько забот... Не будем нескромны, Андреас, нельзя докучать великому человеку...

Тилле-старший кривил душой. Сегодняшний праздник в честь шестнадцатилетия сына он затеял с единственной целью - напомнить Гитлеру о том, что существует на земле Теодор Тилле, который в трудное для него, фюрера, время не стоял в стороне, помог ему, быть может, даже вызволил из беды, спас...

А юноша продолжал расспросы. Теперь его интересовало, очень ли был беден отец в то далекое время.

- Я же говорил, - ответил тот, - объяснял, что влез в долги и полтора года расплачивался с кредиторами.

- Но сейчас мы богаты?

Отец мог бы ответить: "Да, очень". Но он пожал плечами и заметил, что семья прочно стоит на ногах, только и всего. Андреасу не надо беспокоиться за будущее.

- Тебе помог фюрер?

Тилле-старшему и на этот вопрос полагалось бы дать утвердительный ответ, ибо Гитлер расплатился с ним весьма щедро. Однако он предпочел произнести туманную фразу, из которой можно было понять, что фюрер помогает всем, кто этого заслуживает.

Затем Теодор Тилле направился в свои апартаменты и влез в ванну. Вода оказалась нужной температуры и в меру сдобренной ароматическими эссенциями. Специальные щетки с длинной ручкой, чтобы можно было потереть между лопаток, комплект губок, мыло и шампуни - все это находилось на месте, под рукой. Одним словом, порядок, который Тилле самолично разработал и ввел в доме, этот порядок неукоснительно соблюдался. Убедившись в этом, он блаженно прикрыл глаза и погрузился в воду до подбородка.

Из головы не лез разговор с сыном, его расспросы о фюрере. Тилле усмехнулся, представив, как выглядел Гитлер в далеком 1923 году. В ту пору ему было не до спасения ребенка. Выплыть бы самому, удержаться на поверхности, добраться до берега и столкнуть в воду противников - вот что владело помыслами будущего фюрера.

Тогда-то и была задумана акция, которую потом остряки назвали "пивным путчем". Для путча необходима была хоть какая-нибудь аудитория, полагал Гитлер. Он выступит перед ней с речью, зажжет сердца людей, поведет толпу за собой.

Такой случай представился 8 ноября. В тот день в мюнхенской пивной "Бюргерброй" собрались обыватели, чтобы послушать речь профсоюзного деятеля, посудачить, напиться пива и разойтись.

И вот в зал врывается Гитлер, которого сопровождают два десятка вооруженных штурмовиков. У него горят глаза, всклокочены волосы. Вскочив на стул, он стреляет из револьвера в потолок. В это же время штурмовики устанавливают у выхода пулемет.

Зал ошеломлен, ничего не может понять. А Гитлер уже возле трибуны. Навстречу спешит полицейский офицер. Он преграждает путь, держа руку в кармане.

Гитлер бледнеет от страха, но успевает приставить револьвер к виску полицейского: "Руки вверх!" Оказавшийся поблизости второй полицейский отводит его руку с оружием.

А потом произошло чудо: полицейские отпустили Гитлера. Тот устремился к трибуне, которая была свободна - предыдущий оратор удрал от греха подальше.

"Национальная революция началась! - кричит Гитлер. - Со мной шестьсот человек, вооруженных с ног до головы... Казармы рейхсвера и полиции заняты нами; рейхсвер и полиция уже идут сюда под знаменем свастики".

Все это было вранье. Но завсегдатаи "Бюргерброя" поверили.

Так начался пресловутый "пивной путч".

А вот как он завершился. Наутро, когда Гитлер и Людендорф вывели на улицу обманутых ими людей (им было объявлено, что низложен президент республики, а также имперское и баварское правительства), полиция перегородила узкую Резиденцштрассе и стала стрелять. Путчисты попадали на землю. Как только огонь прекратился, Гитлер вскочил на ноги и удрал, хотя незадолго до этого публично клялся, что "грудью встретит вражеские пули".