Самуил Вермель - Москва еврейская

Интересна судьба известного русского этнографа Павла Васильевича Шейна. Он родился в 1826 г. в семье Могилевского купца-еврея Мофита Шайна и был назван в честь библейского долгожителя Ноаха. В пять лет мальчика привели в хедер, и он под началом меламеда стал постигать грамоту. В 13 лет после долгой болезни и вызванных ею осложнений Ноаха парализовало, мальчик был обречен на пожизненную неподвижность. Его отец, узнав от местных купцов о московской больнице и чудесных врачах, вылечивающих самые страшные болезни, решил отправиться в далекий и закрытый для него город. В Москве он обратился с прошением о лечении больного сына к генерал-губернатору князю А. Г. Щербатову и, получив разрешение, отвез больного Ноаха в Ново-Екатерининскую больницу на Страстном бульваре. Болезнь заинтересовала медиков, и они, используя новые методы, приступили к лечению. Пребывание Шайнов (отца и сына) в московской больнице беспокоило обер-полицмейстера Брянчанинова, который, отслеживая пребывание двух евреев в больнице, писал рапорты в канцелярию генерал-губернатора. В рапорте от января 1844 г. значится: «По предписанию Вашего Сиятельства от 4 ноября прошедшего года за № 6249 могилевскому мещанину еврею Ноаху Шайну дозволено пользоваться от болезни в новой Екатерининской больнице. Отцу его, Мофиту Шайну, с тем, чтобы пребывание свое имел собственно в означенной больнице и оттуда отлучался лишь на Глебовское подворье для получения пищи, но чтобы этот еврей во время отлучки не занимался каким-либо промыслом, то представлено попечителю больницы иметь за этим наблюдение». За право больного на лечение боролись и врачи. В рапорте от марта 1844 г. обер-полицмейстер докладывал генерал-губернатору: «А как в предписание Вашего Сиятельства от 19 числа минувшего декабря за № 264 изъяснено, что приезд евреев в Москву для пользования детей своих законом 1842 г. не разрешается и что г-ном министром внутренних дел сделано распоряжение, что по надобности не выдавать евреям билетов на отлучку в Москву или другие города империи, где воспрещено им жительство, то, согласно таковому распоряжению, хотя и было предписано от меня сретенскому частному приставу о выселении означенных евреев из столицы, но старший врач больницы ему отозвался, что к излечению Ноаха Шайна имеется надежда».

В Московском историческом архиве находится объемная папка с документами: обер-полицмейстер напоминал о больном еврее сретенскому частному приставу, на подконтрольной территории которого находилась больница, тот регулярно запрашивал мнение главного врача, последний составлял отписки о скорейшем завершении лечения, и пристав пересылал бумагу обер-полицмейстеру, а тот доставлял копию в канцелярию генерал-губернатора. 28 июля г-н Брянчанинов вновь сообщает генерал-губернатору: «Имею честь донести, что находящемуся в Екатерининской больнице еврею Ноаху Шайну, как уведомил меня Сретенский частный пристав, старший врач той больницы доктор Поль для окончательного излечения болезни намерен произвести еще одну операцию, которой до настоящего времени произвести было невозможно, по произведению этой операции ожидает успеха в излечении этого еврея». 31 марта 1845 г. обер-полицмейстер вновь сообщает: «Еврей Hoax Шайн, несмотря на весьма медленное по упорности болезни лечение, получил значительное облегчение. Так что есть большая надежда к восстановлению владения в его ногах, и старший врач Поль нужным считает оставить его, Шайна, в больнице для дальнейшего лечения». За три года лечения молодой человек в совершенстве овладел русским и немецким языками; студенты-медики, проходившие практику в больнице, опекали пациента, приносили ему журналы и московские газеты; юноша поражал окружающих способностями к изучению языков и восприятию литературы: он с увлечением читал и знал наизусть многие произведения Пушкина, Жуковского, увлекался творчеством Карамзина, Гоголя.

Обер-полицмейстер добился желаемого. Отца выдворили из Москвы, а больного врачи подняли на ноги, но молодой Шайн остался инвалидом и мог передвигаться только на костылях. В больнице работало много немцев. Много внимания уделял больному пастор Розенштраух. Hoax, следуя его советам и желая остаться в Москве, крестился в Лютеранском соборе и стал именоваться Павлом Васильевичем Шейном. Через несколько лет он стал публиковаться в московских литературных журналах; сблизился со славянофилами — М. Погодиным, К. Аксаковым, Ф. Глинкой, и идея хождения в народ, активно обсуждаемая в обществе, овладела его помыслами — свою жизнь он посвятил собиранию народных сказаний, песен, поговорок. На костылях, со скрюченными руками, он отправился в Симбирскую губернию, а также в течение нескольких лет ходил по дорогам Белоруссии. Женщины, а именно они хранили в памяти сказания и песни, проникались симпатией к доброму барину-инвалиду и охотно пели песни, рассказывали сказки, старинные предания и поверья. В результате этих экспедиций были изданы: «Русские народные песни» (1870), «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-западного края» (т. I, 1887, 1890; т. II, 1893; т. III, 1902) и «Белорусские песни с относящимися к ним обрядами, обычаями и суевериями» (1874). Последний труд был удостоен Уваровской премии.

Хотя сам П. В. Шейн оборвал связи с родными и еврейской средой, современники активно использовали его имя в борьбе с разгулом антисемитизма в печати. Первый биограф этнографа Б. В. Соколов писал в 1906 г.: «Шейн был калека, со сведенными руками и ногами, но болезнь не помешала ему посвятить более сорока лет своей жизни утомительному делу собирательства. Это страстное служение русской народности, проявленное русским евреем, не мешает помнить тем, кто склонен бросать русскому еврейству обвинения в нелюбви или прямо органической ненависти к русской народности и русской культуре. Совершенно забывают при этом длинный ряд выдающихся русских евреев, писателей, критиков, композиторов, ученых, обогативших русскую культуру. Наглядным примером такого служения русской культуре и внесения в ее сокровищницу крупного вклада является жизнь и деятельность П. В. Шейна».

Н. Г. Рубинштейн, П. В. Шейн и ряд других крестившихся евреев не оказали какого-либо влияния на жизнь национальной общины в Москве, которая во второй половине XIX в. продолжала разрастаться. Выпускники раввинских училищ, созданных по указанию графа С. С. Уварова, стремились к образованию. В 1843 г. в Московский университет поступил уроженец Новых Жагор Ковенской губернии Лев Иосифович Мандельштам. Выпускник раввинского училища, он блестяще сдал экстерном выпускные экзамены в Виленской гимназии и подал заявление о поступлении в Московский университет. Столь неожиданное для того времени прошение рассматривалось в правительственных учреждениях. Министр просвещения граф Уваров послал запрос, и директор виленской гимназии Устинов написал подробную характеристику выпускника, в которой отметил необыкновенные способности и редкие качества души молодого еврея Мандельштама, «желающего поступить в Университет, не переменяя своей веры, с тем чтобы впоследствии способствовать к образованию своих единоверцев». Граф Уваров, активный сторонник русификации и просвещения евреев, поддержал абитуриента. Разрешение было получено, и молодой человек отправился из родных мест в незнакомый для него город. В теплый сентябрьский день Л. И. Мандельштам приехал в столицу. Он остановился на Поклонной горе, и открывшаяся перед ним панорама вызвала у юноши восторг и волнение. В дневнике он записал: «Я в Москве! — и сколько мыслей и ощущений заключается в этих трех словах! Сколь велико это слово: „Я в Москве“».