Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

Я вставил замечание о том, каким опасным может стать человек, если он и дилетант, и одержимый, после чего Ширах вернулся к теме негативной оценки Гитлера.

— Да, он до своего конца был одержим антисемитизмом, и даже в своем завещании он пытается возложить на евреев ответственность за войну и оправдать их уничтожение.

И, уже обращаясь к Шпееру, продолжал:

— Надо будет об этом упомянуть в нашей защите.

Шпеер решил не упускать возможность и попытался окончательно убедить Шираха.

— Обязательно упомянем. Как я вам уже говорил, Гитлер категорически заявил, что ему все равно, если немецкий народ утратит право на существование, поскольку такому народу уготована участь неполноценного. Вы, случаем, не считаете немецкую молодежь неполноценной и не имеющей право на существование?

— Что? — наморщился Ширах. — Вы должны показать мне, где это выражение стоит черным по белому.

Шпеер ответил, что непременно покажет и докажет ему, что Гитлер действительно отдал приказ лишить немецкий народ основ для дальнейшего существования.

Послеобеденное заседание. Геринг продолжал отпускать враждебные реплики в адрес Шахта так, чтобы слышали остальные обвиняемые, пообещав всем, что, мол, Джексон еще покажет Шахту. Оба адмирала и Ширах уже не жаловали его вниманием, посему бывший рейхсмаршал вынужден был избрать в качестве благодарной аудитории пребывавшего в полубеспамятстве Гесса.

Шахт вновь охарактеризовал Гитлера, как предателя всех немцев-идеалистов, к которым причислял и себя; Гитлер принес присягу не нарушать Веймарской конституции, однако нарушил все до единого ее положения; он гарантировал право меньшинства евреям, однако лишил их как гражданства, так и защиты; он давал обещание защищать христианскую веру, но подвергал церковь диффамации; он гарантировал право на свободную торговлю, но разрушил ее до основания. Убедившись, что Гитлер одержим манией воевать и начал устранять со своего пути всех тех, кто мог ему помешать развязать войну; он, Шахт, стал замышлять его свержение, о нем в своих показаниях и упоминал свидетель Гизевиус.

Шахт, сидя за своим пасьянсом, производил впечатление спокойного и уверенного в себе человека.

— Слышали мое сегодняшнее выступление на послеобеденном заседании? Я все им выложил. Я рассказал им, что посулил Гитлер и какие из своих обещаний выполнил. Этим нацистам очень не хотелось меня слушать. Кроме разве что нескольких, которые меня поддерживают — Шпеер, Функ и Папен. Вся остальная скамья ворчала. Этот дурак, коротышка Штрейхер, упрекнул, что, мол, в таком тоне говорить о нашем покойном фюрере — ужасно. Скоты! Они рассуждают об уважении к покойникам, после того как отправили на тот свет 5 миллионов ни в чем не повинных людей и вдобавок погнали на свою бездарную войну миллионы честных немцев, которые домой уже не вернулись!

Но это еще только начало! Я им выложу все, что позволило начать эту войну. Этих вояк еще хватит удар. Они и так вне себя. Из них только Йодль со мной разговаривает, он все пытается выяснить для себя разницу между пацифизмом и миролюбием. Мне она известна. И я изложил ее перед судом. И если профессия офицера действительно претендует на то, чтобы быть почетной, то самоотверженней этой профессии нет на свете, ибо настоящий офицер обязан приложить максимум усилий, чтобы ему никогда не пришлось демонстрировать свои умения на практике.

Некоторое время мы говорили на тему милитаризма и сошлись во мнении, что, как показывает опыт, германский милитаризм, будучи поставлен перед дилеммой: мир или война, вследствие не рассуждающей исполнительности и тщеславия своих генералов, вследствие всего того, что годами вбивалось в их головы, неизменно выбирал войну.

Утреннее заседание. Шахт заявил о том, что у него всегда было мало общего с нацистами, и о том, что серая и безликая масса ничего, кроме презрения, у него не вызывала. (Несмотря на то что Геринг утратил большую часть своей аудитории, он, пока Шахт произносил свою защитительную речь, во весь голос отпускал реплики вроде: «И глазом не моргнет утверждать такое! Нет, вы только послушайте, как он лжет!»)

Затем последовали пространные рассуждения Шахта на тему ремилитаризации и разоружения; по его мнению, Германии нельзя было отставать от своих соседей, поскольку те разоружаться явно не торопились.

(После заявления Шахта о том, что если бы знал о намерениях Гитлера израсходовать денежные средства на вооружение, то никогда бы не стал снабжать его ими, Геринг готов был лопнуть от злости, а Редер заметил: «Кто в такое поверит?»)

В ходе утреннего заседания, по словам охранников, Геринг сказал сидевшим перед ним адвокатам: «Он лжет! Он лжет! Он лжет! Я сам присутствовал, когда Гитлер прямо заявил ему, что нам нужно больше денег на вооружение, на что Шахт ответил: «Да, нам без сильной армии, военно-морского флота и авиации не обойтись!»

Согласился с Герингом и Риббентроп: «Да, я тоже это слышал. Это было в 1940 году». Геринг подтвердил, что это действительно было в 1940 году. Гесс спросил у Шираха, слышал ли тот слова Шахта, однако Ширах сделал вид, что не слышал вопроса, что крайне возмутило Геринга.

Шахт приводил выдержки из книги Дэвиса «Московская миссия», чтобы доказать, как его захватило предложение Рузвельта ограничить все вооружения лишь теми, которые солдат способен носить на себе. Шахт признал, что, будучи президентом Рейхсбанка, использовал в целях финансирования так называемые векселя «Мефо» (ООО «Металлургише форшунгсгезельшафт»), однако в том, что это осуществлялось втайне от всех, его вины нет; всю ответственность за это несло имперское министерство финансов.

Обеденный перерыв. В отсеке, где обедали младшие обвиняемые, Шпеер пытался убедить Шираха и Фриче в незыблемости своих взглядов. Он предъявил им переписку с Гитлером, из которой становилось ясно, что фюрер готов был скорее пойти на уничтожение «уцелевших отбросов немецкого народа», чем на капитуляцию. Ширах с большим интересом прочел эти документы.

— Это ужасно! Ужасно! — стонал он.

— А вот и приказы, так что все это — не только слова, — подчеркнул Шпеер.

Фриче возбужденно расхаживал по отсеку столовой.

— Это навеки похоронит миф о Гитлере! Равно, как и миф о его мученической участи!

— Совершенно верно! Поэтому я и прошу вас подтвердить, что по завершении Ялтинской конференции Гитлер решил развязать широкомасштабную пропагандистскую кампанию под девизом: «Мы никогда не капитулируем!» Он и слышать не желал ни о каких мирных предложениях!

— Ужасно! Ужасно! — продолжал бормотать Ширах.

Когда я прибыл к скамье подсудимых, кое-кто из обвиняемых с ухмылкой признался мне, что прежде, когда сражался на стороне большинства, Шахт не был таким ненавистником Гитлера, каким силится представить себя сейчас. Франк, после признания собственной вины гневавшийся на всех, кто пытался утверждать, что невиновен, считал: