Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

Вот как звучала бы его защитительная речь.

Нет, нет, этот человек всегда ставил на двух лошадок. Мне кажется, его просто снедало тщеславие стать рейхспрезидентом. Ему это не удалось в годы Веймарской республики, и он решает попытать счастья при Гитлере. Но и при Гитлере не вышло, и тогда он ради достижения своей цели вступает в сговор с Герделером. Теперь я в нем разобрался — это беззастенчивый, прожженный тип, но на криминале его не поймаешь. Он и свои гешефты обстряпывал в таком же духе. Эти пресловутые векселя «Мефо», вполне вероятно, нечто такое, что и любой другой банкир вполне смог организовать, но не стал бы из соображений приличия, поскольку эта затея дурно пахнет. Когда-то я уважал его и считал светлой головой, но не теперь.

Затем Ширах перешел к теме своей собственной защитительной речи; до сих пор ни у кого не хватало мужества признать, что антисемитизм и расовая политика — трагическое заблуждение. Он до сих пор считал, что германская молодежь только и ждет, чтобы экс-фюрер втолковал ей это. И даже мощной пропаганде союзников никогда до нее не достучаться, она поверит лишь ему, в прошлом антисемиту. Ширах рассматривал это как свою миссию.

Ознакомившись с материалами защиты Шпеера, Ширах окончательно и бесповоротно убедился, что Гитлер представлял собой демона-разрушителя, обманувшего немецкую молодежь. Он был убежден, что приказ Гитлера об уничтожении неполноценных остатков немецкого народа должен был подействовать отрезвляюще даже на отпетых нацистов.

Ширах раздумывал над тем, предоставят ли ему возможность обратиться к фюрерам немецкой молодежи, чтобы заявить им о своей страшной ошибке и готовности принять на себя ответственность за немецкую молодежь и се предводителей. Я посоветовал ему мужественно и честно признать свою вину — независимо от того, что подумает или выскажет по этому поводу Геринг, поскольку это — лучшее, что он может сделать для своего народа, ибо любые новые попытки насаждать в Германии фанатизм исключительно вредны и опасны, так как ставят под угрозу сохранение мира во всем мире. Ширах горячо поддержал меня.

— Что же касается Геринга, — сказал он, — он человек великий; но увяз в средневековых представлениях, которые никак не вписываются в наше время. Это проблема особая. Но что касается меня, я всерьез задумываюсь о будущем немецкой молодежи.

Камера Функа. Вот что о защите Шахта думал Функ:

— Я всегда был высокого мнения о Шахте, однако теперь вынужден был усомниться в его моральных качествах. Он отвечал за перевооружение. В этом нет и быть не может никаких сомнений. Не забывайте, он был министром по делам вооружений. Дело в том, что он невзирая ни на что преследует свою цель. Шахт каким был, таким и остался.

Камера Франка.

— По моему мнению, Шахт явно переборщил… Но то, что он сказал о Геринге, угодило в самую точку. Все было действительно так. Жестокий и насквозь коррумпированный тип… А Штрейхер — тот просто слабоумен. У него даже не хватило ума признать, что и он действительно внес ленту в преследование евреев. Сейчас пытается оправдать свой антисемитизм, несет эту околесицу, от которой волосы дыбом встают — он, мол, старался отыскать для евреев прибежище. Бог ты мой! Что за отвратительный субъект! Вы же видите — они все невиновны, один я виновен.

Попытки Штрейхера сослаться на Лютера, у которого он позаимствовал название для своей антисемитской книжонки, вызывали у Франка смех. Вообще попытки увидеть в Лютере первого нациста отнюдь не новы. Сам же Франк считал, что в этом, несомненно, присутствует доля правды, но с очень многими существенными оговорками. И чтобы убедить меня в объективности Лютера при рассмотрении истории церкви, Франк провел аналогию между нацистской иерархией и иерархией католической церкви. И та, и другая, по его мнению, формировались по принципу фюрерства, то есть авторитарной иерархии.

Франк полагал, что именно это в значительной степени повлияло на то, что немцы так трепетно воспринимают всякую иерархию. (Франк явно успел обсудить эту проблему с Зейсс-Инквартом, который пару недель назад излагал мне приблизительно то же самое.) Он силился доказать мне, что немецкий народ вот уже на протяжении многих столетий воспитывался в строгости и послушании. И поэтому он не верит, что немцы но достоинству оценят презрительные высказывания Шахта в адрес Гитлера и его заговорщические планы. Франк считал, что в глазах немцев Шахт — политический труп.

Камера Папена. Папен дипломатично поинтересовался у меня, каково мое мнение о защите Шахта, прежде чем ознакомить меня со своей точкой зрения на этот счет. Я ответил, что Шахт хватил через край. После этого Папен разговорился. Он вспомнил, как Шахт, будто коммерсант, движимый желанием заключить сделку, в 1932 году явился к нему и без обиняков заявил, что ему, Папену, следует уступить место рейхсканцлера Гитлеру. Папен дал мне понять, что тогда Шахт посчитал его за оппортуниста, поставившего не на того. И хотя в первые годы Шахт во веем поддерживал Гитлера, Папен не сомневался, что после 1938 года он стал ярым его противником. Папен полагал, что в самом начале все говорило за то, что Гитлер действительно стремится преодолеть промышленный и политический кризис мирным путем. И нацизм, по его мнению, потерпел крах не вследствие промышленного планирования, а вследствие некомпетентности Гитлера, непонимания им важности международных связей, его твердолобого упрямства, не позволявшего ему прислушиваться к мнению своих послов в других странах.

Я спросил Папена, что он думает о расовых преследованиях и по какой причине даже он шел на нарушение прав человека. Папен объяснил мне, что одно неотделимо от другого. Я указал ему на то, что члены его правительства повинны в том, что, думая лишь о своих привилегиях, сознательно взирали на тот факт, что нацистские «нюрнбергские законы» попирали права человека, поинтересовавшись у него, как ему, человеку религиозному, удалось смириться с этим. Папен объяснил мне, что тогда был в Австрии и что его в тот период мало интересовали подобные вещи. Лишь после всегерманского погрома 1938 года у многих раскрылись глаза на то, что происходит. Но тогда было уже поздно что-то предпринимать. Страна уже находилась под всевластием гестапо. Папен не пояснил, почему соглашался занять в этом правительстве одну за другой посольские должности.

Камера Йодля. Йодль, разумеется, до сих пор не мог забыть высказанные в его адрес, как генерала, негативные замечания Шахта.

— Какие могут быть планы? Я, что же, должен был отправиться к генералам и потребовать от них: прикончите нашего верховного главнокомандующего, пойдите на государственное преступление, а если ваше покушение удастся, тогда я смогу занять неплохой пост в будущем правительстве — скажем, главы государства. Это неслыханное бесстыдство, просто ни в какие ворота не лезет… Я до сих пор в себя прийти не могу от этого. По моему мнению, верность за деньги не приобретешь и не продашь, это не акции. Я бы не стал с распростертыми объятиями сперва встречать возвратившегося домой с победой главу государства (явный намек на кадры кинохроники, запечатлевшие встречу на Ангальтском вокзале), а потом всаживать ему в спину нож из-за того, что его акции упали или грозят упасть в цене. Такое могут позволить себе банкиры, но никак не офицеры!