Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

Риббентроп, сидевший тихо и незаметно, позже заметил Герингу, а потом и Йодлю:

— Этот Паулюс — человек конченый, он сам себя унизил!

— Конечно, — с готовностью подтвердил Йодль, — с ним все кончено, но я все же не стану утверждать, что так уж виню его за это — в конце концов, пытаться спасать себя законное его право.

Насколько же все это гротескно — разгромленные, покрывшие себя позором нацистские военные преступники, которых ждет виселица, пытаются судить Паулюса, будто уже решили между собой, что, дескать, этого человека с собой на следующую войну не берем.

Обеденный перерыв. На утреннем заседании Шпеер, Фриче и Ширах поддержали Паулюса, если не считать того, что Ширах по наущению Геринга все же повторил аргументы последнего об участии Паулюса в разработке планов нападения на Россию и осведомленности относительно численности русских сил.

Фриче рассказал, как следил за развитием оперативной обстановки, за тем отчаянным положением, в котором оказался Паулюс — либо бросить свои скудные резервы на север, откуда наседал противник, либо оставить их для противодействия попыткам окружения с юга.

— Я понимаю, в каком жутком положении он тогда оказался. Вы только представьте себе, какое это было положение — у тебя на руках приказ бросить 200 тысяч своих подчиненных в пасть льву, а ты потом еще спрашиваешь себя, а имело ли все это смысл.

Камера Риббентропа. В тот вечер я навестил Риббентроппа в его камере, чтобы узнать его мнение относительно нападения на Россию. Поняв, что Паулюс своим заявлением о том, что война с Россией была не чем иным, как «преступной агрессией», произвел на него сильное впечатление, я без обиняков спросил Риббентропа, что он думает по этому поводу. После некоторых колебаний он все же заявил следующее:

— Возможно, история еще покажет, что Гитлер был прав, а я — нет.

— То есть?

— Я всегда стоял за rapprochement с Россией. [11] Фр. rapprochement — сближение. (Примеч. перев.) Гитлер же считал, что рано или поздно на них придется нападать. Может быть, он и был прав.

— Но у вас с ними был договор о ненападении. Разве нападение на Россию не означало вероломного нарушения этого договора с вашей стороны, даже если оставить в стороне ту преступную легкость, с какой Гитлер пошел на человеческие жертвы?

— Эта проблема далеко не проста, она весьма сложна; тут все решит история. При рассмотрении этих проблем необходим выбор верной перспективы. Нелегко их осмыслить. Я стремился к достижению мира с русскими. Знаете, что я планировал? Я хотел включения России в наше трехстороннее соглашение, в этом случае оно превратилось бы в четырехстороннее.

— Четырехстороннего соглашения, в которое вошла бы и Россия? — перепросил я.

— A-а… Нет, нет. Антикоминтерновский пакт сразу же утратил бы силу, как только мы заключили бы наш договор с Россией. Но я стремился к тому, чтобы у нас по отношению к Англии на всякий случай были бы развязаны руки.

— На случай войны с англичанами?

— Нет, мы стремились к отысканию мирного решения, некий противовес к британской политике политического равновесия. Они в течение длительного времени оказывали на нас давление. Вы только представьте себе — начинать войну из-за Данцига! Отважиться на мировую катастрофу только ради того, чтобы помешать немцам получить то, что когда-то им принадлежало по праву, и все потому, что англичане испугались превращения Германии в действительно сильную державу.

— Но вам ведь доподлинно известно, что война разгорелась не из-за крохотного лоскутка территории. Просто он стал последней каплей, переполнившей чашу терпения, этому ведь предшествовала целая серия агрессий и нарушений существовавших договоренностей, в результате чего под угрозой оказался мир в Европе и суверенитет ряда миролюбивых стран. Если вы так желали мира, к чему было разрывать Мюнхенское соглашение? Ведь Англия не скупилась на уступки ради выполнения требования немцев. Что же, Гитлер собирался нарушить Мюнхенское соглашение еще до того, как подписал его? Или это позже пришло ему в голову?

— Но Гитлер не нарушал Мюнхенского соглашения!

Я недоверчиво посмотрел на Риббентропа. А он ведь всерьез верил в такое!

— Да Бог с вами — вы и правда так считаете? Даже после того, как вы заполучили Судеты, вам этого показалось мало, и вы решили отхватить всю Чехию, заявив, таким образом, миру, что слово Гитлера — пустяк и что агрессивным устремлениям Германии пределы не поставлены.

— Да, но Чехия представляла собой государство, возникшее лишь благодаря Версальскому договору. Все равно Гитлер превратил ее в протекторат. Признаю, он пошел на оказание определенного давления на Гаху… В юридическом же смысле мы Мюнхенское соглашение не нарушили.

Бесстыдство этого человека воистину не знает границ!

Утреннее заседание.

Советский Союз продолжил перечислять позорные деяния Германии, приводя выдержки из дневника Франка и другие высказывания, служившие доказательством его непосредственного участия в творимых на территории оккупированной Польши зверствах.

Обеденный перерыв. Когда я после обеда спросил Фриче, в чем причина его подавленности и почему он за столом в одиночестве, в то время как остальные общаются друг с другом, как обычно, он ответил, что физически разбит совершенно, что, по его мнению, является психосоматической реакцией на откровения Франка о том, что, мол, Гитлер бы возрадовался, узнав, что погибло еще 150 тысяч поляков.

— И ведь люди искренне верили в свое дело, шли на такие акты самопожертвования, проявляя невиданную стойкость и самоотречение. А всем рулили такие отпетые бестии — эти… да что там…

И снова со скамьи подсудимых стали поступать указания Геринга: следует, мол, настоять на полном зачтении документа, упомянутого среди доказательств.

— Что? Всего документа? — переспросил Редер, вероятно, речь шла об очень длинном документе.

— А почему бы и нет? — Создавалось впечатление, что Геринг стремится всячески осложнить работу трибунала.

— Времени у нас целый воз. Либо мы вообще не станем тратить силы на свою защиту, против чего я бы возражать не стал, поскольку это одни только унижения, либо…

— Ну, вот видите, — перебил его Гесс, вдруг оторвавший взор от своей книжки, — вот и вы пришли к тому, о чем я всегда говорил.

— Ага, — усмехнулся Геринг, — Гесс, оказывается, человек принципов! Он не желает ничего говорить. Даже нам. Между прочим, Гесс, когда вы откроете нам вашу великую тайну?

Эта слова Геринга вызвали довольную усмешку Дёница и Редера. Их, вероятно, не смущало мое присутствие до тех пор, пока объектом подначек оставался Гесс.