Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

— Этот Руденко нервничал больше меня, это точно. Хо-хо! Но он допустил ошибку, когда я сумел вставить, что русские пригнали в Советский Союз 1 680 000 поляков и украинцев. Вместо того чтобы сказать: «Мы не собираемся выслушивать здесь ваши обвинения», он сказал: «Вам не дано право приводить здесь в качестве примера советские акции». Именно «акции», он так и сказал. Хо-хо! Спорить могу, старик Сталин прислал ему по этому поводу такую телеграмму, что… Он наверняка проговорился. Еще один удар я ему нанес, когда он спросил меня, почему это я не отказался подчиняться приказам Гитлера. Я ответил: «Тогда мне сегодня не пришлось бы печься о своем здоровье». Это технический термин диктаторского государства, означающий ликвидацию. Он-то уж понял меня.

Затем я затронул вопрос о верности Гитлеру, стремясь получить окончательный ответ на вопрос о том, какое же место занимало это понятие в шкале ценностей Геринга.

— Между прочим, я обратил внимание на то, что вы дали сэру Дэвиду тот же самый ответ, что и мне относительно верности вашему фюреру. Хотя прямого ответа на свой вопрос сэр Дэвид так и не получил от вас.

— Я понимаю, что это был весьма опасный вопрос. Кто-нибудь на моем месте непременно дал бы себя поймать на нем. Он спросил меня: «Вы до сих пор пытаетесь оправдать Гитлера и обелить его, даже узнав, что он — убийца?» Вопрос был очень хитрый — и опасный. Я сказал ему, что его не оправдываю, но присяга, данная ему мною, стерпит и дурные, и благие времена.

— Да, и мне при этом вспомнились ваши слова об исторических личностях, вызывавших ваше уважение тем, что они продолжали хранить верность и в плохие, и в нехорошие времена. Может, напомните мне какие-нибудь примеры?

— Да, да, на меня это производило впечатление всегда, даже когда я был еще мальчишкой. Вам известная история Нибелунгов и то, как Хаген убил Зигфрида, потому что так пожелал Гунтер? И потом Кримхильда потребовала от своих трех братьев отомстить ему. Они сказали Хагену: «Хотя ты и наш враг, мы склоняем головы перед твоей верностью своему королю». Передо мной эта картина будто живая — они выставляют перед ним свои щиты, йотом говорят ему, что защитят его от всех, кто помешает ему сохранить верность своему королю.

Я не совсем понял, какое отношение имеет приведенная здесь история к его верности своему фюреру, если только Геринг не желал тем самым выразить, что все его недруги были обязаны неизменно почитать его верность фюреру, даже если пресловутая верность предполагала молчаливое одобрение санкционированных фюрером убийств.

После этого он разразился гневной тирадой в адрес гомосексуализма, который, но его мнению, пропитал католические круги — Геринг из кожи вон лез, силясь доказать, что его ненависть к представителям духовного сана была не так уж и безосновательна.

— Вам когда-нибудь приходилось видеть их семинарии? Туда со всего мира стекаются 14-ти, 15-ти, 16-ти и 17-летние мальчишки, и ты невооруженным глазом видишь, что это — отъявленные и законченные педерасты. Это вполне логично. Против природы не возразишь. И когда мы судили их пасторов за гомосексуализм, то они сразу же поднимали крик, что, дескать, мы преследуем церковь. Преследуем церковь! Как бы то ни было, а почти миллиард марок в год они от нас получали в виде налогов. Но это католическое благочестие! Вы думаете, мне неизвестно, что творится при задернутых шторах во время исповеди? Или где-нибудь еще, где наедине оказываются пастор и какая-нибудь монашка? Монахини ведь — «христовы невесты», как вы помните. Что же это за спектакль!

В его словах отчетливо прослеживался фанатизм по подобию штрейхеровского, ранее своего выражения не получавший. Это было для меня тем более интересно, что вчера во время ужина Геринга посетил капеллан-католик, и бывший рейхсмаршал вел себя с ним так, будто никогда ничего кроме симпатии к католической церкви не питал.

Геринг, как бы мимоходом, бросил фразу о том, что и Америке так просто расовую проблему не разрешить. Вне сомнения, эта идейка была позаимствована им у Розенберга и говорила об озабоченности нацистов тем, что им придется перейти в мир иной, так и не оставив зловещего наследия в виде очередной человеконенавистнической догмы, которая бы чудовищным образом не подтвердила их конечной правоты.

Камера Шпеера. Я намеревался узнать реакцию оппозиции на защитительную речь Геринга.

Шпеер считал, что обвинению в общем и целом удалось пробить броню героизма Геринга.

— Ему ох как нравилось высокопарно заверять всех в его вечной верности фюреру, но стоило им прижать его, заставить взять на себя ответственность за часть преступлений, как он сразу идет на попятный. Он тут же начинает утверждать, что, мол, плел интриги за спиной Гитлера, что ни о чем не знал, а если бы и знал, то ни за что бы не согласился. Смех, да и только. Он утверждал, что возглавлял антигитлеровскую оппозицию, совсем, как я, но на меня-то он именно за это наорал! И тут же снова становится в позу все того же верного паладина. Все это только слова, и ничего больше. Он ведь прекрасно понимает, что его никогда не повесят за одни только утверждения о верности Гитлеру, а от ответственности он старается уйти при любой возможности, стоит им только попытаться пригвоздить его фактами. А когда игнорировать эти факты уже не удается, тогда он спешно натягивает на себя маску храбреца и заявляет: «Да, я беру на себя всю полноту ответственности за это».

Понимаете, стоит Джексону подвергнуть его перекрестному допросу, как сразу же становится ясно — оба олицетворяют два совершенно разных мира. Они же просто не понимают друг друга. Джексон спрашивает его, участвовал ли он в разработке планов оккупации Голландии, Бельгии и Норвегии, ожидая, что Геринг станет защищаться от предъявленного ему обвинения в совершении этого преступления, а Геринг вместо этого заявляет: да, конечно, все было так и так, тогда-то и тогда-то, будто речь идет о чем-то вполне приемлемом и само собой разумеющемся, если войска одной страны маршем входят в другую, нейтральную страну лишь потому, что эта нейтральная страна прекрасно вписывается в стратегические планы первой.

Во всяком случае, знаменательно, как он справился с этой свалившейся на него нагрузкой. Ваш тюремный распорядок, без сомнения, подействовал на него весьма благотворно. Посмотрели бы вы на него раньше. Погрязший в лени, эгоистичный, продажный, безответственный наркоман. А теперь строит из себя блестящую фигуру, кое-кто дивится его мужеству. Я слышал от своего адвоката, что они называют его: «Этот молодчина Геринг!» Жаль, что им не довелось видеть его чуть раньше. В критическую для фатерланда минуту они все проявили себя малодушными трусами. Почему, скажите мне, Геринг находился не в Берлине, где ему следовало быть, бок о бок со своим обожаемым фюрером? Да потому что в Берлине стало слишком опасно, после того как русские взяли его в кольцо. То же самое относится и к Гиммлеру. И никто из них не удосужился понять, что ради блага народа им следовало немедленно прекратить это безумие. Знаете, до сих пор, стоит мне только об этом подумать, как во мне вскипает бешенство. Нет, никому из них не удастся войти в историю под славным именем. Пусть вся эта проклятая нацистская система и все, кто к ней причастен — включая и меня, — рухнет с позором! И народ забудет ее и станет строить новую жизнь на разумной демократической основе.