Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

— Тогда они могли заполучить Германию задешево. Большинство самых видных функционеров было готово сотрудничать с ними. И процессы по делу военных преступников шли бы куда более гладко, если только мы стали бы сотрудничать… Но после того, как вы взяли в плен и отдали под суд меня как военного преступника, тогда…

Было видно невооруженным глазом, что замысленная им сделка предполагала и рыцарское обращение с поверженным полководцем; да вообще, было просто неприлично отдавать его под суд как военного преступника. Он был готов к сотрудничеству в выявлении виновников зверского умерщвления женщин и детей, но в данных обстоятельствах все же предпочитал хранить верность своему фюреру.

Утреннее заседание.

Сэр Дэвид Максуэлл-Файф подверг Кейтеля перекрестному допросу. Им было предъявлено суду письмо Кейтеля полковнику Эймену, в котором бывший начальник ОКВ заявлял, что он — солдат, ответственность же за террористические и противозаконные акции целиком лежит на Гитлере.

(Когда зачитывалось вышеупомянутое письмо, Геринг презрительно сказал Дёницу: «Жалкий слабак». Чуть погодя он произнес еще одну фразу: «Эта мелкая невинная овечка не желает иметь ничего общего с партией! Прояви он хоть чуточку антипатии к национал-социализму, он бы и минуты на своем посту не оставался бы!»)

Входе перекрестного допроса Кейтелю были предъявлены серьезные обвинения в казнях лиц, обвиненных во вредительстве, репрессиях, которым подвергались члены семей лиц, добровольно сражавшихся на стороне союзников, расстрелах совершивших побег заключенных и других нарушениях прав человека. Кейтель вынужден был признать, что подобные акции действительно имели место и что им, несмотря на его внутреннее несогласие с вышеупомянутыми акциями, подписывались соответствующие приказы.

Когда он вернулся на свое место на скамье подсудимых, Геринг раздраженно спросил его, почему он не дал надлежащего отпора и не сослался на то, что и союзники не церемонились со всякого рода вредителями и саботажниками. Явно расстроенный Кейтель ответил:

— На это еще будет время.

— Но сейчас был самый удобный момент упомянуть об этом, и вы его упустили! — не отставал Геринг.

Раздосадованный Кейтель, откинувшись на спинку стула, не стал отвечать, и не менее раздосадованный Геринг продолжал:

— В этом документе нет ни слова о расстрелянных матерях! Почему вы не читаете передаваемые вам для ознакомления документы?!

Кейтель, не отвечая и даже не глядя в сторону бывшего рейхсмаршала, замкнулся в ледяном молчании. Когда адвокаты продолжили предусмотренное порядком заседания перечисление фамилий свидетелей и документальных доказательств, Геринг разразился проклятиями в адрес тупых адвокатов, недогадливости самого Кейтеля, представителей обвинения, а заодно и всего остального мира.

С майором Гольдензогом мы зашли к Кейтелю в камеру после утреннего заседания. Кейтель снова был подвергнут перекрестному допросу, повторил многие вопросы и ответы. В конце концов, он заметил: «Я могу вам сказать, как обстоят дела сейчас. Мне просто невозможно сидеть вот здесь и лгать — я просто так не могу. Мне лучше сказать: «Да, я подписывал этот документ». И Кейтель подтвердил сказанное характерным для него жестом, явно отметая в сторону подначки бывшего рейхсмаршала но поводу неумения Кейтеля спихнуть с себя вину или хотя бы приуменьшить ее, пойдя на хитрость.

— Как я уже заявлял в самом начале, вина это, либо участь, этого нам знать не дано; но только я не стану сваливать свою личную вину на моих подчиненных, уходя от ответственности.

Было ясно, что это был главный аргумент Кейтеля в пользу того, что и Гитлеру также следовало бы взять на себя вину и самого Кейтеля, и вообще за все, что делалось по приказу Гитлера. Я напрямик спросил его:

— Вы верите в то, что Гитлер действительно убийца?

— Да, несомненно, — решительно заявил Кейтель, рубанув рукой воздух. — Однако это отнюдь не значит, что и меня следует заклеймить как убийцу! Могу лишь сказать, что спускал его распоряжения по нижним инстанциям. Сэр Дэвид Максуэлл-Файф дал мне возможность обратить внимание всех, что было и такое, чего я не одобрял и одобрить не мог — расстрелы заложников, дурное обращение с советскими военно-плетнями, расстрел совершивших побег британских летчиков… Но что я мог изменить? Мог, конечно, пустить себе пулю в лоб, но тогда кто-нибудь еще пришел бы на мое место. Я рассчитывал, что смогу предотвратить хотя бы наихудшее , хотя не могу сказать, что многое мне удалось предотвратить.

Камера Дёница. Дёниц был весьма недоволен ходом перекрестного допроса Кейтеля. В конечном итоге был нанесен урон репутации вермахта.

— Я бы на эти вопросы ответил совершенно по-другому. Он был слишком бесхрсбетен. Если он уж признал, что подписывал такие приказы, нужно было хотя бы сказать, что и русские действовали подобным же образом.

Я указал на то, что не вижу ничего удивительного в том, что русские после вероломного нападения Гитлера на Россию, воспылав ненавистью к немцам, также прибегали к решительным мерам ради скорейшего освобождения родной земли от оккупантов. В ответ на это Дёниц ухватился за свой излюбленный аргумент:

— Мне кажется, Гитлер не сомневался в том, что рано или поздно Россия нападет на нас.

Камера Риббентропа. Риббентроп мало что мог сказать по поводу показаний Кейтеля, его куда больше заботило, какое впечатление он сам произвел на суд. Его до сих пор раздражало высказывание мистера Додда о том, что Риббентроп не болен, у него только расстроены нервы.

— В протоколе записано, что мистер Додд заявил суду, что у меня нервы не в порядке. Это вы ему посоветовали? Это неприлично.

Я напомнил ему, что здесь я не исполняю функции тюремного врача, наделенного соответствующими полномочиями, что же касается нервозности Риббентропа, то она налицо. Риббентроп поинтересовался у меня, какова была реакция остальных и что я сам думаю по этому поводу.

— Что касается остальных, то они вам сочувствуют из-за того, что вы так по-рабски подчинялись Гитлеру — ответил я.

— Это их дело и их мнение, но я задаю себе такой вопрос: как бы поступили они, появись вдруг Гитлер в этом зале. Могу на что угодно спорить, они были бы шокированы. И те, кто сегодня напустил на себя важность, моментально бы поблекли в его присутствии, не исключая и сэра Максуэлла-Файфа. Можете мне поверить, мне уже не раз и не два приходилось наблюдать подобное на примере и Даладье, и Чемберлена, и многих других. Он обладал поразительным воздействием на людей.