Аполлон Коринфский - Народная Русь

Царь-государь, добрый-ласковый властитель народа-пахаря, рисуется в воображении последнего поставленным над всеми другими царями земными. «Ты еще скажи, сударь, поведай нам — который царь над царями царь?» На этот вопрос народной мудрости еще и теперь по светлорусскому простору неоглядному разносят народные певцы — калики-перехожие свой простодушный ответ, вложенный в вещие уста премудрого царя «Голубиной Книги»:

Царь объединен с народом в памяти последнего, как Творец — с мирозданием. Это — одна неделимая стихия, самое существование которой неразрывно связано с обеими составными частями ее. Клич народа призвал князя-царя-государя на Святую Русь; слово народное возвеличило его на светлорусском просторе-приволье; это же самое слово говорит и об его самодержавии, никем и ничем — кроме Бога — не ограниченном. «Царь земной под Царем Небесным ходит!» — сказала народная Русь. «Никто против Бога, ничто против царя!», «Правда Божья, суд — царев!», «Одному Богу государь ответ держит!», «Царь — от бога пристав!», «Никто — как Бог да государь!» — подтвердил народ в целом ряде пословиц, как бы сделавшихся законами его общественной нравственности.

«Русской Земле нельзя без государя быта», — облетело всю Русь вещее слово истинно русских людей в смутную годину миновавших лихолетий и всегда находило живой отклик в народе, сказавшем про себя, что он — «душой Божий, а телом — осударев!». И всякий раз сердцем слышал самодержец, что отклик шел к нему из глубины стихийной души могучего богатыря-народа. «Без бога свет не стоит, без царя — страна не правится!», «Без царя народ сирота, земля — вдова!», «Светится солнышко на небе, а русский царь — на земле!» — яснее складывается мысль этого миллионоголосного отклика. «Народ — тело, царь — голова!» — мыслит русский человек и, видя в царе олицетворение высшей справедливости, заносит на скрижали своей вековой мудрости резкие слова: «Где царь — тут и правда!», «Где царь — там гроза!», «Близ царя — близ чести!», «Близ царя — близ смерти!».

Второе и четвертое изречения должно, несомненно, отнести к «ослушникам — волкам стада государева, царскому добру досадителям» — в одно и то же время являющимися, в представлении сказателя пословиц, ослушниками, волками и досадителями народа.

«Царь — не огонь, да ходя близ него, опалишься!» — иносказательно обрисовывает простодушный краснослов опалу. «Гнев царев — посол смерти!», «До царя дойти — голову нести (повинную)!», «Царское осуждение — бессудно!»; но — «Ни солнышку всех не угреть, ни царю на всех не угодить!» — смягчает народ свое понятие о грозном царе, представляющемся ему прежде и после всего царем ласковым, милостливым и великодушным — при всей своей нелицеприятной справедливости. «Нет больше милосердия, чем в сердце царевом!», «Кто Богу не грешен, царю не виноват?», «До милосердного царя и Бог милостлив!», «Бог милостлив, а царь жалостлив!», «Бог помилует, царь — пожалует!», «Виноватого Бог простит, правого царь пожалует!» — дополняется одно крылатое слово другим. Известнее всех среди них то и дело звучащее на Руси: «За Богом молитва, а за царем служба, не пропадает!» — выражение, вошедшее в плоть и кровь народа, с малых лет воспринимающего понятие о том, что «жить — царю служить».

Как же и чем служить этому прообразу всего справедливого, всего могущественного, всего милостливого? — невольно зародился вопрос в пытливой душе народа. «Царю правда — лучший слуга!» — ответил он сам себе и, в строго последовательной цепи своих определений, дает подробный перечень всех родов службы верою и правдою. «Царь без слуг — как без рук!» — говорит он и, умудренный многовековым опытом, заявляет: «Холоден, голоден — царю не слуга!». В этой последней поговорке благосостояние страны как бы связывается с лучшей службой государю, и таким образом в пяти словах разрешается наиважнейший вопрос внутреннего уклада государственой жизни.

Высоко, превыше всего и всех, как город на горе, ставя царя-венценосца, народное слово окружает его тыном приспешников — ближних людей, советчиков, ни на пядь не отступая в этом случае от жизненной правды. Добрых советчиков, доблестных слуг истины, какими всегда славилась Святая Русь — эта родина богатырей духа, — именует крылатое слово «очами» и «ушами» государевыми. Они, по представлению народа, как лучи — свет и тепло красного солнышка, несут милость царскую на благо родной земли. Но многовековой опыт государственной жизни подсказывает народной мудрости и другие взгляды на окруженный живым тыном «город на горе». «Царево око видит далеко!», но «Из-за тына и царю не видать!», «Царские милости в решето сеются!», «Жалует царь, да не жалует псарь!», «До Бога высоко, до царя далеко!». Русский народ, однако, сознает свою стихийную силу, и это сознание является ярким лучом света во мраке его угрюмых взглядов на таких приспешников, которые — «Царю застят, народу напастят». И вот — из уст его вырываются речения: «Народ думает — царь ведает!», «Как весь народ вздохнет, до царя дойдет!»…

Могучий вздох народа, заслоненного приспешниками, огородившими тыном красно-солнышко Земли Русской, вздох богатыря-великана, вылетающий из миллиона грудей, звучит отголоском во многих песнях, навеянных по словам баяна-песнотворца недавних дней, «с пожарищ дымом-копотью, с сырых могил мятелицей». И чуткое сердце русского «белаго царя» неизменно отзывается голосу народного горя. «Ясныя очи государевы», те — по именованию народа — «очи соколиныя», увидеть которые всегда слыло счастьем для каждого русского человека, — видят силою проникновения: кто народу и государю друг, кто — враг. Они, эти зоркие очи, снимают тяготы непосильные, отводят от народа беду наносную. Наделяя царя всем, в чем видит силу и обаяние, народ налагает на него великую ответственность перед Богом. «Народ согрешит — царь умолит, а царь согрешит — народ не умолит!», «За царское согрешение Бог всю землю казнит!», — изрекает он со всею своей прямотою и резкостью, не щадя даже того, в ком видит олицетворение высшего начала на земле.

Радость царская — радость всей Земли Русской, печаль государева — горе всего народа, грех царев — прегрешение всей Руси. Эти три понятия яркой полосою прошли в слове-предании русского народа. Они же и в наши дни волнами всплывают на поверхности могучей своею самобытностью народной стихии, проходя в жизнь и дух народа, как тепло солнца и влага дождя — в корни растений. В воле царя народ видит закон, в законах — ясно выраженную мудрость цареву, пред которою древние памятники изустной мудрости советуют преклоняться с благоговением. Безграничное доверие к проявлению этой воли, беззаветная преданность и бескорыстное служение тому, кто — в представлении народной творческой мысли, как солнышко красное лучами животворными — пригревает Землю Русскую светом ясных очей своих с высоты святорусского трона, — вот три звена, в одну могучую стихию связующие народную душу с сердцем царевым.