Наталья Петрова - Скопин-Шуйский

Как же народу не зашататься, видя такое шатание власти? «К воле привыкать легко, к порядку трудно», — скажет герой драмы А. Н. Островского, посвященной событиям Смуты. Первое, что заколебалось, зашаталось в народе, — его нравственные устои; самозваная, а часто и самоизбранная власть как будто открыла невидимые шлюзы, — и мутный поток Смуты поднял со дна души все, что до времени дремало там невостребованным. Когда через три столетия в России вновь поколеблются устои общества и вспыхнет новая Смута гражданской войны, патриарх Тихон напишет в декабре 1917 года послание — нет, не к властям, — к бесчинствующему народу: «…гибельная смута терзает Родину нашу, скорби от нашествия иноплеменник и междоусобной брани. Но всего губительнее снедающая сердца смута духовная».

Что думал о появлении самозванца и как действовал в тех обстоятельствах восемнадцатилетний стольник Михаил Скопин? Автор биографии Скопина-Шуйского назвал время взросления Михаила страстивым и нужным. Выражение это можно перевести на современный язык как «мучительное, или грешное», и «трудное». Назвал он его так не потому, что казалось оно ему необыкновенным, — всяк о своем времени готов рассуждать, как о самом трудном, но единственно, чтобы отметить: молодой Михаил в столь непростые годы сумел сохранить нравственную чистоту, не прибегал к клевете и не возносился своим происхождением. Поневоле задаешься вопросом, вспоминая перипетии тех лет: так ли широка, без соблазнов, была дорога, по которой шагал этот юноша? А ежели узка, то возможно ли, находясь в гуще политических событий, не запятнать свое имя? Можем ли мы верить его современникам?

Документы тех лет напрямую ничего не говорят об участии Скопина в поддержке самозванца, но и о борьбе против него — также. Мы знаем, что в походе против Лжедмитрия I Михаил не участвовал, оба его дяди неволею или добровольно, но оказались на стороне самозванца, большой любви к Годуновым у семейства Скопиных быть не могло. И вот новое известие — стольник Скопин послан царем Дмитрием с поручением в приграничную крепость Ивангород.

«…Иного государя не искати, и не хотети, и не мыслите, не изменити им Государем ни в чем», — зачитывал он в крепости присягу новому царю и приводил ко кресту жителей города. Возможно, это его первая серьезная служба после «сказывания в стол» при Борисе Годунове, которая давала возможность показать себя и отличиться при новом, почти таком же молодом, как и он сам, государе. А значит, открывалась дорога к будущим придворным и военным чинам, ибо боярский сын Михаил Скопин воспитывался прежде всего как государев человек. Итак, воцарение молодого Дмитрия сулило большие перспективы и обещало, говоря современным языком, карьеру стольнику Скопину. А как встретил нового государя остальной народ? Неужели никто не засомневался в его подлинности? И что сыграло решающую роль в переходе на сторону самозванца?

В начале сентября 1604 года донские казаки взяли в плен дворянина Петра Хрущова и привели его к лжецарю: «Что к царевичу его ведут, не верил (понеже о смерти его известен был), а как к царевичу приведен был и увидя лице его, сказал, что он собственному отеческому лицу подобен. И так в кандалах приведенный пал лицем до земли пред царевичем, с пролитием великих слез…» [101] Там же. С. 174. Расчувствовавшийся «царевич» велел снять с пленного кандалы, правда, приказал содержать под стражей. Текст допроса Хрущова, конечно, можно считать, как пишут некоторые историки, «подвергнутым тенденциозной обработке» в стане Лжедмитрия, так оно, наверное, и было: вряд ли Петр Хрущов проливал слезы, признавая похожесть Дмитрия на его родителя Ивана Грозного. И вопросы, которые задавал «царь», — о своей «матери», о покойной «невестке» — жене царя Федора, о том, как к нему относятся в войске, — также имеют очевидную цель: доказать подлинность своего происхождения. Отвечая на последний вопрос, Хрущов передал сказанные в беседе с ним слова гетмана Петра Шереметева: «Трудно против природного государя воевать».

И опять, как в тексте присяги самозванцу, повторяется это определение — «природный государь». Как верить Борису Годунову, государю избранному, когда есть, оказывается, природный ? Сомнение в подлинности, природности династии Годуновых порождало, при наличии других условий, брожение в стране. Не случайно на монетах, отчеканенных во время Второго ополчения, собранного Козьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским, появится изображение не Бориса Годунова, не Василия Шуйского и не мнимых царевичей Дмитриев, а царя Федора Ивановича, которого в народе называли последним истинным, природным государем. То, что речь Хрущова была подправлена, не вызывает сомнений, но важен названный пленником мотив, он многое объясняет в последующих событиях. При такой смуте в умах любой «бродяга безымянный», как скажет А. С. Пушкин, сможет «ослепить чудесно два народа» и заставить поверить, что он и есть — подлинный государь.

Сомнения в законности Годуновых на престоле, последствия голодных лет, социальная нестабильность на окраинах и общая неясность обстановки порождали, по меткому замечанию историка С. Ф. Платонова, «смуту в умах», которая скоро перешла в «смуту на деле». Человек, назвавший себя царевичем Дмитрием, станет ускорителем процесса брожения, его катализатором: была бы закваска, а уж кому печь пироги и с какой начинкой — всегда найдется.

Народ верил, что появившийся царь — истинный сын Ивана IV. А Боярская дума? Московские дворяне? Какую роль сыграли они в стремительном восхождении и в не менее стремительном низвержении самозванца? Московская знать, безусловно, знала, что перед ними самозванец. Лютеранский проповедник из Германии Мартин Бер, проживший в России 12 лет и лично знавший многих вельмож, записал позже о своем разговоре с Петром Басмановым, самым близким и самым преданным другом Лжедмитрия: «Однажды спросил я Басманова, и он отвечал: „Вы, немцы, имеете в нем отца и брата, он жалует вас более, чем все прежние государи; молитесь о счастии его вместе со мною! Хотя он и не истинный царевич, однако ж государь наш: мы ему присягнули, да и лучшего царя найти не можем“» [102] Мартин Бер. Московская хроника // Сказания современников о Дмитрии Самозванце / Изд. Н. Г. Устрялова. СПб., 1859. Ч. 1–2. С. 74. .

Уже после убийства самозванца в разговоре с польскими послами думные бояре сообщили, что «Дмитрий не был царевичем… Однако, так как дело зашло уж очень далеко, то мы бы терпели его, если бы только он обходился с нами по-христиански и прилично» [103] Записки Станислава Немоевского. М., 1907. С. 109. . Знали о подложности царя и братья Шуйские. «Ч… это, а не настоящий царевич; вы сами знаете, что настоящего царевича Борис Годунов приказал убить, — сообщил Василий Шуйский своему доверенному лицу. — Не царевич это, но расстрига и изменник наш» [104] Там же. С. 114–115. . Почему же самозванца признали царем? Для опытных политиков вроде Василия Шуйского самозванец мог быть предлогом, ступенью на пути к власти, вполне возможно ими же и сотворенный, «замешанный», как сказал В. О. Ключевский. Поэтому даже вынужденное признание его царем могло принести выгоды в дальнейшем. А москвичи в день венчания «Димитрия» на царство наблюдали, как два аристократа — князь Василий Шуйский и князь Федор Мстиславский — сопровождали его в Успенский собор в карете. Как тут не поверить в истинность нового царя!