Сергей Сартаков - Философский камень (Книга - 1)

- Что этой девчонке, пить-есть не давали? - выкрикивал Сворень. Правда, любить ее Голощековы не любили. Так за что же любить? За отцовы "заслуги"?

- Вины ее нет ни перед народом, ни перед революцией, - возражал Тимофей. - Причем же тогда отцовы "заслуги"?

Сворень с подчеркнутой безнадежностью махал рукой и отворачивался:

- Таежный ты, Тимка, лесной!

На этом и затухал разговор до следующей, очередной стычки.

Тимофея больше всего мучила неизвестность. По приезде в Москву он послал Людмиле два письма. Дал свой адрес: главный почтамт, до востребования. Но проходили дни, недели и месяцы, а ответа не было.

- Вот мы спорим с тобой, - говорил он Свореню, - а человека, может быть, уже на свете нет.

- Утопилась? - ёрничал Сворень. - Не бойся! Такие за жизнь хватаются, как осот за землю, - не вырвешь. Увидишь, жива твоя зазноба.

- Ты Людмилу совсем не знаешь, Володя, а я целую ночь с ней разговаривал. Захватит обида - утопится! Из головы она у меня не выходит.

- Конечно! Целую ночь разговаривал да обнимался с ней - вот из головы и не выходит.

- Замолчи!..

Слова Свореня вскоре подтвердились: пришло письмо от Людмилы. Без марки, без конверта, порошочком сложенный листок тетрадной бумаги.

На главный почтамт Тимофей частенько заходил вместе со Своренем. Оба они здесь, пока еще не наладилась переписка в адрес школы, получали письма от своих прежних полковых товарищей, от комиссара Васенина.

В этот раз, подавая в окошко маленький пакетик, сотрудница почты предупредила:

- Будете выкупать? Письмо доплатное.

Сворень глянул через плечо Тимофея, расхохотался.

- А! Что я тебе говорил, Тимка! Давай, раскошеливайся.

Тимофей широко, против воли своей, улыбнулся. Жива, значит, в самом деле жива. Тяжелая гора свалилась с плеч. Он вертел в руках письмо, не решаясь распечатать. Хотелось прочитать одному, без свидетелей. Сворень понял это. Туманясь холодом, он сказал:

- Секретное...

И Тимофей побелел от обиды.

- Читай! Секретов у меня нет.

Ему казалось, что Сворень не станет читать чужое письмо, да еще от девушки. Но Сворень спокойно взял и развернул листок.

- "Здравствуйте, Тимофей! - прочитал он вслух, смакуя каждое слово. - С приветом к вам Людмила Рещикова. Вы на меня сердитесь, что я убежала тогда. Но что я могла сделать? Я же весь разговор ваш с товарищем слышала. Вы мне говорили, Виктор трус и я тоже струсила. А надо было бы в Одаргу. Четыре дня ходила по лесу, а все же вернулась в дом. Так и буду теперь, потому что наложить на себя руки силы уже не хватит. Вам пишу, чтобы вы не думали про смерть мою, как сказала мне бабушка Неонила. Теперь они злятся на меня еще больше. И письма ваши мне не отдавали, я их нечаянно нашла за иконами. Не надо вам вовсе меня искать. И не надо было ничего мне рассказывать, так бы и жила. Зачем вы позвали меня с собой, когда этого сделать нельзя? А как мы тени свои меряли под луной, я никогда не забуду.

Прощайте навсегда. И не пишите. С низким поклоном Людмила Рещикова".

Сворень не спеша сложил исписанный листок бумаги.

- Ну, так что же, Тимофей Павлович? Выходит, зря ты мне пыль в глаза пускал? Мог бы по-дружески сразу признаться, как вы с ней под луной тени свои меряли. Ну, и чья же оказалась длиннее? Только знаешь, Тимка, еще раз я тебе советую: плюнь! Если уж начинать ходить по девкам, так не с этой...

Закричать на Свореня, ударить, вырвать письмо Людмилы у него из рук Тимофей не мог. Они стояли посредине светлого зала со стеклянным потолком, на виду у десятков людей, снующих мимо них по всем направлениям.

- Дай письмо, - глухо, сквозь стиснутые зубы выговорил Тимофей. Белые пятна на щеках выдавали его волнение.

- Пожалуйста! Мне-то на что оно? - Сворень усмехнулся, но письма не отдал, сунул его в карман. - Погоди малость. Еще почитать хочу...

Рядом, но молча вышли они из почтамта, повернули направо по Мясницкой к бульварам; также молча стояли, дожидаясь трамвая. В вагоне Сворень уселся на свободное место, а Тимофей остался на тормозной площадке. Так они и доехали до Синичкина пруда, неподалеку от которого находились казармы.

Тимофей дал себе слово не разговаривать со Своренем до тех пор, пока тот сам, без напоминаний, не вернет ему письмо Людмилы. Гордость и самолюбие не позволяли поступить иначе.

В "молчанке" прошел весь этот день. И следующий. Сворень обращался к Тимофею как ни в чем не бывало, но тот лишь каменно стискивал челюсти.

На третий день Сворень спросил в упор:

- Тимка, я думал - побалуешься и хватит, а ты всерьез. Из-за чего ты на меня надулся? Из-за письма занозы твоей? Ну, пошутил, виноват, признаю, - и протянул руку. - Давай мириться!

Тимофей стоял, держа руки по швам, смотрел в сторону. Он не знал, как должен теперь поступить. Сворень винится, просит прощенья, протягивает руку, но... письма-то не отдает.

Напомнить ему об этом? Значит, заговорить, изменить своему слову.

Молча отойти прочь? Сейчас, когда Сворень предлагает повинную? Нет, это было бы и совсем неверно. Это разрушило бы их дружбу уже навсегда.

- Письмо, - сказал Тимофей сухо, по-прежнему не глядя на Свореня и не принимая протянутой руки. - Отдай!

- Письмо? Какое? - Сворень испуганно отшатнулся. - Тимка, да ты что! Нет его у меня.

- Письмо Людмилы.

- Ну, слушай... Припомни. Еще тогда же, в трамвае, поднялись на площадку - и отдал. Ты что, забыл?

Тимофей отрицательно покачал головой. Нет, он не забыл. Про письмо Людмилы он не мог забыть. Сворень глядел на него ясными глазами.

- Письмо в кармане твоих брюк, в правом кармане. Посмотри, - сказал Тимофей. Ноздри у него нервно вздрагивали.

- Правда? - воскликнул Сворень. И коротким рывком вывернул оба кармана. На пол упали складной ножик, скомканный носовой платок, несколько медных монет и огрызок химического карандаша. - Ну, вот! Конечно... нет ничего. И не было... Да ты у себя погляди. Тимка! Ну, я же тебе честно говорю: в трамвае отдал.

И против совести, против воли Тимофей тоже вывернул свои карманы, зная хорошо, что в них нет и не могло быть письма Людмилы.

Сворень недоуменно пожимал плечами, говорил, что ничего не понимает, что готов съесть себя за нелепую шутку с письмом, что если теперь и пропало оно, так только по вине самого Тимофея и что, право, это не такие драгоценности - потерянный листок бумаги и сама девчонка, чтобы из-за них продолжать свою ссору.

Он был так искренен, так раздосадован случившимся, что Тимофей в конце концов уступчиво сказал:

- Ну, ладно!

Другого, лучшего выхода он не видел.

Но вряд ли Тимофей пошел бы тогда на мировую, если бы знал всю правду.

2

А дело обстояло так.

Еще в первый день их размолвки, перечитав письмо Людмилы и убедив себя, что "тени под луной" были не просто тени, что ночь на лугу свое дело сделала, Сворень задумал посоветоваться с Анталовым. Пусть вызовет начальник школы Тимофея к себе и втолкует ему то, что сам он, Сворень, втолковать не сумел. Ведь жаль парня!