Георгий Шахназаров - С вождями и без них

Следует признать, что перед официальными составителями новой программы стояла нелегкая задача. На ХХVII съезде КПСС слегка обновили прежний программный документ, очистив его от бросавшихся в глаза глупостей и включив несколько свежих идей. Но то, что позднее получило название "нового мышления", находилось еще в зачаточной стадии. Буквально на другой день после съезда потребовалось переосмысливать те или иные программные .установки, а в последующие три-четыре года они безнадежно устарели. В документах XIX конференции и пленумов ЦК, в многочисленных выступлениях генерального секретаря прозвучало признание истин, которые еще вчера были бы названы "марксопротивной" ересью, наказывались изгнанием из партийных рядов, если не хуже. Интеллектуальная жизнь в обществе, преподавание в вузах, содержание газет и журналов шли уже на другой волне, а в большинстве партийных организаций, словно они были отгорожены от мира железной стеной, все оставалось как раньше. Принимавшиеся в партию молодые люди должны были штудировать программу, выглядевшую как Ветхий завет, комиссии с участием ветеранов придирчиво проверяли выезжающих в загранкомандировки на "идеологическую стойкость", в партшколах и сети политпросвещения проповедовали марксистско-ленинские догмы едва ли не в интерпретации "Краткого курса истории ВКП(б)".

Задолго до ХХVIII съезда стало ясно, что дальше терпеть такое положение нельзя, нужно привести программу партии в соответствие с новым уровнем интеллектуального развития общества. Но это оказалось крайне сложной проблемой именно потому, что КПСС с самого начала формировалась не только как политическая, но и как идеологическая партия, даже в большей мере как вторая. Здесь, кстати, заключается одно из существенных различий между партиями социал-демократического и коммунистического типа. У социал-демократов организация строится главным образом на совместной борьбе за власть. Этому всецело подчинена идейная сторона, поэтому снисходительно смотрят на отклонения от программных установок, допускаются свободные дискуссии, существование различных течений. Сказался и опыт, накопленный в Западной Европе за два тысячелетия существования Христианской церкви. Сожжение еретиков на кострах инквизиции, религиозные войны, предание анафеме выдающихся просветителей - каких только проявлений нетерпимости не было в ее истории. Но, сделав из нее должные выводы, церковь сумела приспособиться к условиям нового времени, не требуя больше от верующих фанатизма, спасла этим самое себя. Примерно так же поступают социал-демократы да и другие традиционные политические партии.

Иначе обстоит дело с коммунистами. Наша партия перестала быть социал-демократической не в 1919 году, когда по предложению Ленина сменила свое прежнее название РСДРП(б) на РКП(б) и позднее ВКП(б), а намного раньше когда произошел ее раскол на две ветви, и одна из них, большевики, по сугубо идеологическим причинам (политических в то время было недостаточно, партия находилась в подполье и, следовательно, речь не шла о борьбе за власть внутри нее) вышвырнула из организации инакомыслящих. С той поры сама идеология партии стала не предметом убеждения, а символом веры. Всякий, кто осмеливался усомниться в истинности тех или иных догм, наказывался или изгонялся, а после Октября 1917 года платился свободой или головой. В соответствии с принципом любой религии право толкования канонического учения принадлежало только первосвященнику. Ленин стал своего рода пророком при Марксе, как потом Сталин и следовавшие за ним генеральные секретари - при Ленине.

Не случайно противодействие реформаторским намерениям Горбачева приняло первоначально не политический, а именно идеологический характер. Ревнители чистоты марксизма-ленинизма, от имени которых выступила Нина Андреева, были более всего возмущены посягательством на основополагающие элементы марксистско-ленинского учения о коммунизме. С их стороны это была неслыханная дерзость - как если бы захудалый провинциальный священник бросил вызов самому Римскому Папе и клану кардиналов, обвинив их в богохульстве (впрочем, церковно-боярская оппозиция реформам Петра в свое время объявила его антихристом). Но Андреева и те, кто водил ее пером, понимали, что самое опасное для политического господства партии - самим усомниться в справедливости исповедуемой доктрины, ее абсолютной неприкасаемости. "Внутренняя мощь всякого верования, - заметил Стефан Цвейг, - всякого мировоззрения оказывается надломленной в тот момент, когда оно отрекается от безусловности своих прав, от своей непогрешимости"*.

Приняв все это во внимание, легко понять, с какими трудностями столкнулась программная комиссия. Чуть ли не у каждого ее члена были свои представления о том, какой быть идейной основе партии. Посыпались письма от коммунистов с предложениями изложить тот или иной раздел в их интерпретации. Одни категорически настаивали сохранить тезис о диктатуре пролетариата, другие столь же страстно требовали его убрать. А уж от преподавателей марксизма-ленинизма и научного коммунизма поступали целые проекты.

Никогда еще 100 человек не водили одновременно перьями. В конце концов было решено создать рабочую группу во главе с бывшим помощником генсека, главным редактором "Правды" Иваном Тимофеевичем Фроловым. Засев в Волынском на несколько месяцев, "программисты" высидели не один вариант, а целых шесть. Получился пухлый документ, оставлявший странное впечатление - нечто вроде попытки пришить к старческому телу юношескую голову. Беда составителей заключалась в том, что они, следуя традиции, старались положить в основу программы философские постулаты, звучавшие анахронизмом. К тому же смысл реформы - превратить КПСС из "авангарда" в нормальную политическую партию требовал изменить сам тип программного документа. Не сочинять нового комманифеста, а изложить цели партии и средства их достижения, не затрагивая мировоззренческих проблем, которые должны быть заботой не партии, а науки, религии, совести.

Увы, как ни старалась рабочая группа улучшить свой труд, он оставался именно новым изданием "Коммунистического манифеста" без блеска и новизны последнего. Познакомившись с последним вариантом, я пришел в уныние, а затем начал соображать, чем бы следовало "начинить" этот документ. Сперва машинально, по привычке, свойственной, думаю, всякому политологу, а потом с проснувшимся азартом занес на листок из блокнота сложившийся в голове план, вызвал стенографистку и тут же продиктовал ей проект. Никогда еще столь сложный документ не давался так легко, и причина очевидна: все время наша мысль работала в этом направлении, новая программа стала естественным итогом теоретических исканий и практического опыта, накопленного в ходе реформ. И лучшим тому доказательством явилось то, что Горбачев сразу же его одобрил, внес несколько небольших поправок и стал активно продвигать.