Аристотель - Природа политики

Дело в том, что в отсутствии похвал удовольствию, хотя оно относится к благам, он усматривал указание на то, что оно выше похвал, а таковы божество и высшее благо: с ними ведь соотносится все остальное.

Таким образом, хвала подобает добродетели, ибо благодаря последней люди совершают прекрасные поступки, а прославления подобают плодам трудов, как телесных, так и духовных. Но знать тонкости в этих вопросах свойственнее, вероятно, тем, кто потрудился над прославлениями. Нам же из сказанного ясно, что счастье относится к вещам высоко ценимым и совершенным. Это так, должно быть, еще потому, что счастье – это начало в том смысле, что все мы ради него делаем все остальное, а такое начало и причину благ мы полагаем чем-то ценимым и божественным.

13 (XIII). Поскольку счастье – это некая деятельность души в полноте добродетели, нужно, пожалуй, подробно рассмотреть добродетели; так мы, вероятно, лучше сможем уразуметь все связанное со счастьем.

Если исходить из иерархической пирамиды потребностей Маслоу, то Аристотель рассматривает лишь ее верхнюю часть, отбрасывая физиологические потребности, а также потребности в безопасности. Фактически Аристотель утверждает, что решение проблем выживания человека как личности, а также рода и вида не делают человека добродетельным, а также не приносят ему удовлетворения и счастья. Однако если эти проблемы не решены, то и само полноценное существование человека тоже невозможно. Так что можно предположить, что Аристотель принимает за аксиому то, что вопрос о счастье и добродетели можно вообще ставить и решать лишь тогда, когда удовлетворены базовые физиологические потребности. В противном случае человек стремится не к счастью и добродетели, а лишь к куску хлеба

Настоящий государственный муж тоже, кажется, больше всего старается о добродетели, ибо он хочет делать граждан добродетельными и законопослушными. Образец таких государственных людей мы имеем в законодателях критян и лакедемонян и других, им подобных, если таковые были. Коль скоро рассмотрение этого вопроса относится к науке о государстве, т. е. к политике, то, очевидно, наши поиски идут путем, избранным в самом начале. Ясно, что добродетель, которую мы должны рассматривать, человеческая, ведь и благо мы исследовали человеческое, и счастье – человеческое.

Между тем человеческой добродетелью мы называем добродетель не тела, но души, и счастьем мы называем тоже деятельность души. Если это так, ясно, что государственному человеку нужно в известном смысле знать то, что относится к душе, точно так, как, вознамерившись лечить глаза, нужно знать все тело, причем в первом случае это настолько же важнее, насколько политика, или наука о государстве, ценнее и выше врачевания. А выдающиеся врачи много занимаются познанием тела. Так что и государственному мужу следует изучать связанное с душой, причем изучать ради своих собственных целей и в той мере, в какой это потребно для исследуемых вопросов, ибо с точки зрения задач, стоящих перед ним, далеко идущие уточнения, вероятно, слишком трудоемки.

Кое-что о душе удовлетворительно излагается также и в сочинениях вне нашего круга, так что ими следует воспользоваться, скажем, содержащейся там мыслью, что одна часть души не обладает суждением, a другая им обладает. Разграничены ли они, подобно частям тела и всему, что имеет части, или же их две только понятийно, а по природе они нераздельны, как выпуклость и вогнутость окружности, – для настоящего исследования это не имеет никакого значения. Одна часть того, что лишено суждения, видимо, общая для всего живого, т. е. растительная, – под этим я имею в виду причину усвоения пищи и роста – такую способность души можно полагать во всем, что усваивает пищу, в том числе в зародышах, причем это та же самая способность, что и во взрослых существах; это ведь более разумно, чем полагать в последнем случае какую-то иную способность к тому же самому.

Итак, «добродетель» этой способности кажется общей, а не только человеческой; в самом деле, принято считать, что эта часть души и эта способность действуют главным образом во время сна, между тем именно во сне менее всего можно выявить добродетельного и порочного человека (потому и говорят, мол, полжизни счастливые не отличимы от злосчастных, и это вполне понятно, ибо сон – бездеятельность души в том смысле, в каком ее можно называть «добропорядочной» и «дурной»), если только не принимать в расчет каких-то движений, которые могут слегка затрагивать душу, отчего сновидения у добрых людей бывают лучше, чем у обычных. Однако и об этом довольно, и часть души, усваивающую пищу, следует оставить в стороне, поскольку по своей природе она не имеет доли в человеческой добродетели.

Но, должно быть, существует и какое-то иное естество души, которое, будучи лишено суждения, все же как-то ему причастно. Мы хвалим суждение, т. е. часть души, обладающую суждением, применительно к воздержному и невоздержному за правильные побуждения, обращенные к наилучшим целям. Но в этих, т. е. в воздержных и невоздержных, людях обнаруживается и какая-то другая часть души, существующая по своей природе вопреки суждению, которая борется с суждением и тянет в другую сторону. Так же как при намерении сдвинуть парализованные члены вправо они повертываются, наоборот, влево, точно так и с душой, ибо устремления невоздержных противоположны суждению, но, когда рука или нога промахиваются, мы это видим, а что происходит с душой – не видим. Вероятно, точно так же нужно признать, что и в душе есть нечто противное суждению, противоположное ему и идущее ему наперекор. В каком смысле это другая часть – здесь нам не важно. Но, как мы уже сказали, и эта часть души, очевидно, тоже причастна суждению; во всяком случае, у воздержного человека она повинуется суждению, а у благоразумного и у мужественного она, вероятно, еще более послушна, потому что у них все согласуется с суждением.

Таким образом, часть души, лишенная суждения, тоже представляется двусложной. Одна часть – растительная – ни в каком отношении не участвует в суждении, другая – подвластная влечению и вообще стремящаяся – в каком-то смысле ему причастна постольку, поскольку она послушна суждению, и повинуется ему. Так, когда мы говорим: «имеется суждение отца и друзей», мы подразумеваем отношение, но не то, какое бывает в математике. Что лишенная суждения часть души в каком-то смысле подчиняется суждению, нам дают понять вразумление и всякого рода обвинения и поощрения. А если нужно признать, что эта часть души обладает суждением, тогда двусложной будет часть, обладающая суждением, т. е., с одной стороны, она обладает им в собственном смысле и сама по себе, и с другой – это нечто, слушающееся суждения, как ребенок отца.