Мишель Монтень - Опыты (Том 3)

Misce stultitiam consiliis brevem.

{Примешивай к благоразумию немного глупости [139] Примешивай к благоразумию немного глупости. — Гораций. Оды, IV; 12, 27. (лат.)}

Я избегаю даже наилегчайших уколов, и те, что когда-то не оставили бы на мне и царапины, теперь пронзают меня насквозь; и я привыкаю безропотно сживаться с несчастьями. In fragili corpore odiosa omnis offensio est {Для хрупкого тела болезненно даже легкое прикосновение [140] Для хрупкого тела болезненно даже легкое прикосновение. — Цицерон. О старости, 18. (лат.).}.

Mensque pati durum sustinet aegra nihil.

{Больная душа не может вынести ничего тягостного [141] Больная душа не может вынести ничего тягостного. — Овидий. Письма с Понта, I, 6, 18. (лат.).}

Я всегда был необычайно восприимчив и очень чувствителен к напастям любого рода; теперь я стал еще менее стоек, и я уязвим отовсюду,

Et minimae vires frangere quassa valent.

{И небольшой силы достаточно, чтобы разбить надломленное [142] И небольшой силы достаточно, чтобы разбить надломленное — Овидий. Скорбные песни, III, 11, 22. (лат.).}

Мой разум не дозволяет мне огрызаться и рычать на неприятности, насылаемые на нас самою природой, но чувствовать их — воспрепятствовать этому он не может. Я бы обегал весь свет — с одного конца до другого, чтобы найти для себя хоть один сладостный год приятного и заполненного радостями покоя, ибо нет у меня иной цели, как жить и радоваться. Унылого и тупого покоя вокруг меня сверхдостаточно, но он усыпляет и одурманивает меня и довольствоваться им не по мне. Найдись какой-нибудь человек или какое-нибудь приятное общество в деревенской глуши, в городе, во Франции или в иных краях, живущие оседло или кочующие с места на место, которые мне бы пришлись по вкусу и которым я сам был бы по нраву, — им стоило бы лишь свистнуть, и я полетел бы к ним, и перед ними предстали бы эти самые «Опыты» во плоти и крови.

Так как нашему духу дарована привилегия обретать на старости лет новую силу, я всячески поощряю его к этому возрождению; пусть он зеленеет, пусть цветет, если может, в эти последние дни — омела на стволе мертвого дерева. Опасаюсь, однако, что он ненадежен и способен предать; он до того побратался с телом, что не колеблясь покинет меня, дабы устремиться за ним, едва оно попадет в какую-нибудь беду. Я всячески подольщаюсь к моему духу, но мои старания тщетны. Я напрасно пытаюсь отвратить его от этого сообщества и содружества, напрасно занимаю его Сенекой и Катуллом, дамами и придворными танцами; если у его сотоварища рези, то ему кажется, что они также и у него. И он тогда не справляется даже с той деятельностью, которая для него — дело привычное, и более того, свойственна лишь ему одному. В таких случаях от него веет ледяным холодом. В его творениях не остается и следа жизнерадостности, если она покинула тело.

Наши учителя допускают ошибку, когда, исследуя причины поразительных взлетов нашего духа и приписывая их божественному наитию, любви, военным невзгодам, поэзии или вину, забывают о телесном здоровье и не воздают ему должного, — здоровье пышущем, неодолимом, безупречном, беззаботном, таком, каким некогда наделяли меня по временам мои весенние дни и ничем не нарушаемая беспечность. Этот огонь веселья воспламеняет дух, и он вспыхивает порой с ослепительной яркостью, намного превосходящей обычную меру его возможностей и порождающей в нем безудержный, если не безграничный восторг. Вот и выходит, что нет ни малейшего чуда, если противоположное состояние, угнетая мой дух, заставляет его поникнуть, сковывает, словом оказывает на него противоположное действие.

Ad nullum consurgit opus, cum corpore languet.

{Он не берется ни за какое дело, когда его тело утомлено [143] Он не берется ни за какое дело, когда его тело утомлено. Максимиан, или Псевдо-Галл, I, 125. (лат.).}

А между тем он требует от меня, чтобы я был ему благодарен за то, что он якобы уделяет гораздо меньше внимания своему сотоварищу — телу, чем это принято у людей. Но пока между нами установлено перемирие, давайте устраним из нашего общения всяческие раздоры и несогласия:

Dum licet, obducta solvatur fronte senectus

{Покуда можно, следует изгонять с омраченного лица старческую угрюмость [144] …следует изгонять… старческую угрюмость. — Гораций. Эподы, XIII, 5. (лат.).}:

tetrica sunt amoenanda iocularibus.

{Печальное нужно услащать шутками [145] Печальное нужно услащать шутками. — Сидоний Аполлинарий. Письма, I, 9. (лат.).}

Я люблю мудрость веселую и любезную и бегу от грубости и суровости нравов; всякая отталкивающая черта в лице вызывает во мне подозрение:

Tristemque vultus tetrici arrogantiam

{Печальная надменность мрачного лица [146] Печальная надменность мрачного лица. — Бьюкенен. Иоанн Креститель, пролог, стих 31. (лат.).}.

Et habet tristis quoque turba cynaedos.

{И в этой печальной толпе есть развратники [147] И в этой печальной толпе есть развратники. — Марциал, VII, 58, 9. (лат.).}

И я всем сердцем верю Платону, который считает, что простота или надменность в обхождении — вернейший признак душевной простоты или злобности. [148] …простота или надменность… признак… доброты или злобности. Платон. Законы, VI, 12.

У Сократа было всегда одно и то же лицо — как бы застывшее, но ясное и улыбающееся, а не такое, как у старшего Красса, которого никто не видел с улыбкой на устах. [149] …Красса…никто не видел с улыбкой… — Цицерон. Тускуланские беседы, III, 15.

Добродетель — вещь приятная и веселая.

Я очень хорошо знаю, что среди тех, кого возмутят иные непристойности в этих моих писаниях, найдутся лишь очень немногие, которым не подобало бы возмущаться непристойностью своих мыслей.

Я потрафляю их вкусу, но оскорбляю их зрение.

Принято придираться к Платону за то или иное в его сочинениях и умалчивать о приписываемых ему предосудительных отношениях с Федоном, Дионом, Стеллой и Археанассой. [150] …умалчивать о… предосудительных отношениях… — упоминание об этом — у Диогена Лаэрция (III, 29–30). Non pudeat dicere quod non pudet sentire {Да не будет стыдно говорить то, о чем не стыдно думать [151] Да не будет стыдно говорить то, о чем не стыдно думать. — Откуда взяты эти слова, не установлено; возможно, что они принадлежат самому Монтеню. (лат.).}.

Я ненавижу умы, всегда и всем недовольные и угрюмые, — они проходят мимо радостей жизни и цепляются лишь за несчастья, питаясь ими одними; они похожи на мух, которые не могут держаться на гладких и скользких телах и садятся отдыхать в местах шероховатых и испещренных неровностями, и еще похожи они на кровососные банки, отсасывающие и вбирающие в себя только дурную кровь.

Впрочем, я поставил себе за правило безбоязненно говорить обо всем, чего не боюсь делать; и не подлежащие оглашению мысли мне глубоко неприятны. Наихудший из моих поступков и наихудшее из моих качеств кажутся мне не столь мерзкими, как мерзко, по-моему, и трусливо не сметь в них признаться. Всякий скромен в признаниях; так пусть же он будет скромен в поступках; готовность впасть в прегрешения некоторым образом сдерживается и возмещается готовностью к признанию в них. Кто обяжет себя говорить все без утайки, тот обяжет себя и не делать того, о чем необходимо молчать. Да будет господу богу угодно, чтобы избыток моей откровенности позволил мне повести моих соотечественников к свободе, поставить их выше трусливых и мелочных добродетелей, порожденных нашими несовершенствами; и пусть ценой моей неумеренности мне будет дано повести их к разуму! Нужно увидеть и постигнуть свои недостатки, чтобы уметь рассказать о них. Кто таит их от другого, тот таит их и от себя.