Мишель Монтень - Опыты (Том 3)

Она, равно как и зависть, ее сестра, кажутся мне самыми нелепыми из всех пороков. О последней мне сказать нечего: эта страсть, которую изображают такой неотвязной и мощной, не соблаговолила коснуться меня. Что же касается первой, то она мне знакома, хотя бы с виду. Ощущают ее и животные: пастух Крастис воспылал любовью к одной из коз своего стада, и что же! ее козел, когда Крастис спал, боднул его в голову и размозжил ее. [212] …козел… боднул его в голову… — Источник Монтеня: Элиан. О природе животных, VI, 42. Подобно некоторым диким народам, мы достигли крайних степеней этой горячки; более просвященные затронуты ею, — что правда, то правда, — но она их не захватывает и не подчиняет:

Ense maritali nemo confossus adulter

Purpureo Stygias sanguine tinxit aquas.

{Ни один прелюбодей, пронзенный супружеским мечом, не окрасил пурпурною кровью воды Стикса [213] Ни один прелюбодей… не окрасил… кровью воды Стикса. — Иоанн Секунд. Элегии. I, 7, 71. (лат.).}

Лукулл, Цезарь, Помпеи, Антоний, Катон и другие доблестные мужи были рогаты и, зная об этом, не поднимали особого шума. В те времена нашелся лишь один дурень — Лепид, — умерший от огорчения, которое ему причинила эта напасть. [214] Лукулл, Луций Лициний — см. прим. 16, гл. I, том II. Лепид, Марк Эмилий — римский государственный деятель, консул в 78 г. до н. э. Источник Монтеня: Плутарх. Жизнеописание Лукулла, Цезаря, Помпея, Антония, Катона Утического.

Ahl tum te miserum malique fati,

Quem attractis pedibus, patente porta,

Percurrent mugilesque raphanique.

{Берегись, негодяй! Конец твой страшен! Будут ноги расставлены, и в дверцу прогуляются и редьки и миноги [215] Берегись, негодяй! Конец твой страшен!.. — Катулл, XV, 17–19. Эти стихи Монтень цитирует здесь, видимо, по ошибке; они никак не связаны с контекстом, так как в них содержится угроза расправы с неким распутником. (лат.).}

И бог в рассказе нашего поэта, застав со своею супругой одного из ее дружков, ограничился тем, что пристыдил их обоих,

atque aliquis de diis non tristibus optat

Sic fieri turpis;

{И один из веселых богов не прочь покрыть себя позором этого рода [216] И один из веселых богов не прочь покрыть себя позором… — Овидий. Метаморфозы, IV, 187–188. (лат.).}

и он не преминул воспылать от предложенных ею сладостных ласк, сетуя только на то, что она, видимо, перестала доверять горячности его чувства:

Quid causas petis ex alto, fiducie cessit

Quo tibi, diva, mei?

{Что ты так далеко ищешь причин? Почему у тебя, богиня, иссякло ко мне доверие? [217] …Почему у тебя, богиня, иссякло ко мне доверие? — Вергилий. Энеида, VIII, 395–396. (лат.).}

Больше того, она обращается с просьбой, касающейся ее внебрачного сына,

Arma rogo genitrix nato,

{Я — мать, и прошу оружие для моего сына [218] Я — мать, и прошу оружие для моего сына. — Вергилий. Энеида, VIII, 441. (лат.).}

и он охотно выполняет ее; и об Энее Вулкан говорит с уважением:

Arma acri facienda viro.

{Нужно выковать оружие для этого доблестного мужа [219] Нужно выковать оружие для этого доблестного мужа. — Вергилий. Энеида, VIII, 441. (лат.).}

Все это полно человечности, превышающей человеческую. Впрочем, это сверхъизобилие доброты я согласен оставить богам:

nec divis homines componier aequum est.

{Не подобает сравнивать людей и богов [220] (лат.).}

Хотя вопрос о брачном или внебрачном зачатии прижитых совместно детей и не затрагивает, в сущности, женщин, — не говорю уж о том, что самые суровые законодатели, умалчивая о нем в своих сводах, тем самым решают его, — все же они, неведомо почему, подвержены ревности больше мужчин, и она обитает в них, как у себя дома:

Saepe etiam Juno, maxima caelicolum,

Coniugis in culpa flagravit cotidiana.

{Часто сама Юнона, величайшая из небожительниц, досадовала на ежедневные провинности своего супруга [221] Часто сама Юнона… досадовала на… провинности… супруга. Катулл, XVIII, 138. (лат.).}

И когда эти бедные души, слабые и неспособные сопротивляться, попадают в ее цепкие лапы, просто жалость смотреть, до чего беспощадно она завлекает их в свои сети и как помыкает ими; сначала она пробирается в них тихой сапой под личиною дружбы, но едва они окажутся в ее власти, те же причины, которые служили основанием для благосклонности, становятся основанием и для лютой ненависти. Для этой болезни души большинство вещей служит пищею и лишь очень немногие — целебным лекарством. Добродетель, здоровье, заслуги и добрая слава мужа — фитили, разжигающие их гнев и бешенство:

Nullae sunt inimicitiae, nisi amoris, acerbae.

{Нет вражды более злобной, чем та, которую порождает любовь [222] Нет вражды более злобной… — Пропорций, II, 8, 3. (лат.).}

Кроме того, эта горячка уродует и искажает все, что в них есть красивого и хорошего, и все поведение ревнивой женщины, будь она хоть воплощением целомудрия и домовитости, неизменно бывает раздражающе несносным. Неукротимое возбуждение увлекает ревнивцев к крайностям, прямо противоположным тому, что их породило. Прелюбопытная вещь произошла с одним римлянином — Октавием: предаваясь любовным утехам с Понтией Постумией, он до того распалился страстью от обладания ею, что стал настойчиво домогаться ее согласия сочетаться с ним браком, и так как она не поддалась на его уговоры, возросшая в нем до последних пределов любовь толкнула его на действия, свойственные жесточайшей и смертельной вражде, — он убил ее. [223] Прелюбопытная вещь произошла с одним римлянином… — Источник Монтеня: Тацит. История, IV, 44. И вообще обычные признаки этой разновидности любовной болезни, — укоренившаяся в сердце ненависть, жажда безраздельно владеть, мольбы и заклинания,

notumque furens quid femina possit,

{Известно, на что способна разъяренная женщина [224] Известно, на что способна разъяренная женщина. — Вергилий. Энеида, V, 6. (лат.).}

и непрерывное бешенство, тем более мучительное, что считается, будто единственное возможное для него оправдание — это любовное чувство.

Итак, долг целомудрия весьма многогранен и многолик. Хотим ли мы, чтобы женщины держали в узде свою волю? Она — вещь очень гибкая и подвижная и слишком стремительная, чтобы ее можно было остановить. Да и как это сделать, если грезы уносят женщин порою так далеко, что они не в силах от них отступиться? Как в них, так, пожалуй, и в целомудренной чистоте, — и в ней тоже, — поскольку она женского рода, — нет ничего, что могло бы их защитить от вожделений и желаний. Если мы посягаем лишь на их волю, то многого ли мы этим достигнем? Представьте себе сонмы таких желаний, наделенных способностью лететь, как оперенные стрелы, не глядя перед собой и ни о чем не спрашивая, и готовых вонзиться во всякую, кого только настигнут.

Скифские женщины выкалывали глаза своим рабам и военнопленным, чтобы свободнее и бесстыднее предаваться с ними наслаждениям. [225] Скифские женщины выкалывали глаза своим рабам… — Об этом рассказывает Геродот: IV, 2; Монтень произвольно толкует Геродота.