Пьер Прудон - Французская демократия

До 89 г., при порядкѣ, основанномъ, какъ говорятъ, на божественномъ правѣ, присяга приносилась лично королю. Это условіе, по крайней мѣрѣ, недопускало недоразумѣній. Во первыхъ, король былъ извѣстная личность, въ подлинности которой невозможно было ни усомниться, ни обмануться; во вторыхъ, онъ былъ воплощеніе націи, живой законъ государства. Король былъ все. Съ нимъ нельзя было ни пускаться въ разборъ, ни полагать ограниченія, ни ставить условія. Право было опредѣлено; политическая нравственность имѣла критерій. Присяга формальная или подразумѣваемая приковывала подданнаго къ королевской особѣ, символу, выраженію и органу націи, ея правъ, учрежденій, льготъ или, какъ мы чванно называемъ ихъ, вольностей. Это воззрѣніе на королевскую власть и на присягу, проникнутое религіознымъ характеромъ, имѣло свою выгодную сторону: омерзительный домъ Валуа, отъ Франциска I до Генриха III, былъ, кажется, самою порочною династіею, какую только можно придумать; а между тѣмъ, въ лицѣ ихъ, это воззрѣніе на королевскую власть спасло французскую національность среди ужасовъ междоусобій.

Съ 89 г. нація управляется новыми идеями, осуждать которыя, конечно, я не буду. Феодальная присяга была уничтожена и замѣнена гражданскою. Что такое гражданская присяга? Вотъ формула гражданской присяги по конституціи 1791 года, глава II, параграфъ 5:

«Клянусь быть вѣрнымъ народу, закону и королю и всѣми моими силами поддерживать конституцію королевства, установленную національнымъ учредительнымъ собраніемъ въ 1789, 1790 и 1791 годахъ».

Замѣтьте разницу. Присяга приносится уже не одному лицу – королю, а народу, закону и королю. Народъ поименованъ первымъ, въ знакъ его несомнѣнной верховности; за нимъ слѣдуетъ законъ – выраженіе народной воли; король послѣднимъ. Онъ только представитель народа и исполнитель его воли; поэтому онъ названъ послѣ всѣхъ: между этими тремя понятіями есть постепенность. Въ этой формулѣ присяги выражается весь духъ революціи, какимъ онъ былъ въ 89 г.

Гражданская присяга была уничтожена вмѣстѣ съ конституціей 91; въ конституціяхъ II, III и VІІІ годовъ о ней не упоминается. Въ 1804 г. Наполеонъ I возстановилъ ее въ такой формѣ:

«Клянусь повиноваться конституціямъ имперіи и быть вѣрнымъ императору».

И такъ, Наполеонъ старался какъ можно больше приблизиться къ феодальной формулѣ; подобно Людовику ХІV, онъ говорилъ: государство – это я , и считалъ себя истиннымъ представителемъ Народа, живымъ Закономъ и воплощеніемъ Франціи.

Но революція неумолима. Наполеонъ принужденъ упомянуть въ формулѣ присяги о Конституціяхъ Имперіи , т. е. о конституціяхъ 1804, 1802 и 1799 гг.; a послѣдняя тѣсно примыкаетъ къ революціи и къ принципамъ 89 г. Этого довольно: чтобы Наполеонъ ни дѣлалъ и какъ бы онъ этого ни таилъ, новый духъ проглядываетъ въ этихъ конституціяхъ. Въ сущности, присяга 1804 та же, что и 1791 года; были присяги, приносившіяся королямъ старшей и младшей линіи, и наконецъ, Наполеону III. – И такъ несомнѣнно, что теперь во Франціи монархъ не единственное, даже не первое лице. Есть кто‑то выше короля, есть что‑то выше престола: этотъ кто‑то – Народъ; это что‑то – Законъ. Удалить изъ присяги эти два образа невозможно; невозможно снова водворить въ сердцахъ монархическую религію.

Послѣ этихъ замѣчаній разсмотримъ, какова можетъ быть сила этой новой присяги.

Во первыхъ, относительно ея цѣли, содержаніе ея показываетъ, что этими ясными словами хотѣли удовлетворить новымъ идеямъ, освятить новое право, сдѣлать самую присягу менѣе мистическою, менѣе идолопоклонническою, болѣе достойною человѣка и гражданина. Сочетаніемъ этихъ трехъ великихъ словъ – «Народъ, Законъ и Король», думали придать присягѣ болѣе разумности и величія. Дѣлая эти три имени, такъ сказать, солидарными, напоминая о конституціяхъ, высочайшемъ выраженіи закона, думали упрочить общественное зданіе и придать власти ненарушимость закона и неизчезаемость народа. Такъ, вѣроятно, разсуждали учредители этой присяги; и это доказываетъ, что они поступали скорѣе, какъ поэты, чѣмъ государственные люди. Ихъ риторика рушится передъ здравымъ смысломъ.

Въ самомъ дѣлѣ: очевидно, что присяга, приносимая тремъ лицамъ или, пожалуй, тремъ принципамъ, не можетъ быть такъ опредѣлительна, какъ если ее приносятъ одному; точно также всякое обязательство, что нибудь дѣлать или чего нибудь не дѣлать, можетъ скорѣе подать поводъ къ перетолкованіямъ, путаницѣ и придиркамъ, когда относится къ нѣсколькимъ лицамъ, чѣмъ когда заключено съ однимъ на опредѣленныхъ условіяхъ или даже безъ всякихъ условій. Такъ какъ политическая присяга съ 1789 г. приносится, въ одно и тоже время, и народу, и закону, и королю – все равно выражено ли это въ ней прямо, или затаено, – то она по необходимости должна быть условна, должна подлежать толкованіямъ и предполагаетъ взаимность. Напрасно президентъ Законодательнаго корпуса зажимаетъ ротъ депутату, который, прежде чѣмъ поднять руку и произнести присягу, проситъ позволенія объясниться. Самая сущность этого дѣйствія даетъ присягающему право объясниться.

Конституція 91, 1804 и 1814, самыя монархическія изъ нашихъ конституцій, требуютъ отъ императора или короля присяги, равносильной той, которая приносится ему самому; въ этой присягѣ напоминаются и выражаются принципы 89 г. и духъ революціи, и главѣ государства вмѣняется ею въ обязанность защищать эти начала. Это несомнѣнно доказываетъ, что съ 1789 г. политическая присяга обратилась въ обоюдосторонній договоръ между государемъ и подданными. Одна только конституція 1852 не выражаетъ прямо этихъ началъ. Но это должно считать просто нечаяннымъ упущеніемъ, на которое, смѣю думать, Наполеонъ III не дерзнетъ опереться.

Но вотъ худшая сторона этого дѣла: можетъ случиться, что трое, которымъ приносится присяга и которые предполагаются нераздѣльными, – т. е. Народъ, Законъ и Король, станутъ въ противорѣчіе другъ съ другомъ и раздѣлятся. Народъ, какъ и отдѣльныя личности, можетъ заблуждаться; его характеръ, чувства, мнѣнія измѣнчивы. Законъ также можетъ мѣняться, хотя бы только въ умахъ тѣхъ, которые, изъ выгодъ или даже по свойству своихъ обязанностей, призваны толковать его. Наконецъ и король можетъ измѣниться. Какъ принципъ, онъ постоянно мѣняется: король 1701 года не то, что король 1788 г.; король 1830 г. не похожъ на короля 1714 г. Какъ личность, онъ измѣняется еще болѣе, и притомъ эта перемѣна еще опаснѣе: бурбонская династія можетъ быть царствовала бы до сихъ поръ, если бы Карлъ X раздѣлялъ взгляды Людовика XVIII. Между тремя столь измѣнчивыми элементами согласіе не можетъ быть прочно; рано или поздно антагонизмъ неизбѣженъ.

Что же выйдетъ изъ подобной присяги на практикѣ и какую пользу могутъ извлечь изъ нея Страна, Конституція и Правительство, которымъ она дается? Къ чему повела присяга, которую короли Хартіи получили отъ всей Франціи, т. е. отъ всей политической и офиціальной Франціи: отъ перовъ и депутатовъ, отъ чиновничества, администраціи, церкви, Почетнаго Легіона, арміи и т. д.? Грянула буря, и все пошло прахомъ, какъ будто эти клятвы были писаны на листьяхъ бульварныхъ деревьевъ. Отъ нея отдѣлались, сказавъ королю, что онъ первый нарушилъ свою присягу – и все тутъ. Это повторялось такъ часто съ 1789 г., что въ наши дни можно указать многихъ лицъ, надававшихъ, въ теченіе своего служебнаго поприща, цѣлую дюжину присягъ. Въ 1814 г. армія была зрительницей скандала, когда генералы имперіи, забывъ или, вѣрнѣе, перетолковавъ свою политическую и военную присягу, требовали отреченія отъ своего императора, отъ своего вождя! Да, но увы! вѣдь онъ клялся сохранять въ неприкосновенности владѣнія республики, уважать и заставлять уважать равенство правъ, политическую и гражданскую свободу! .. Долгъ платежемъ красенъ, Государь! вы не сдержали вашей клятвы: не взыщите, если и мы нарушимъ нашу присягу. Вы не уважали ни равенства правъ, ни гражданской и политической свободы; области республики заняты непріятелемъ… Подписывайте же ваше отрѣченіе!…