Карл Маркс - Немецкая идеология

Мы теперь «эпизодически вставим» несколько мест из гегелевского разъяснения самопредполагания, чтобы сличить их с разъяснением святого Макса. Но так как Гегель пишет не так бессвязно и «как попало», как Jacques le bonhomme, то мы вынуждены собрать эти места с различных страниц «Логики», чтобы привести их в соответствие с великим тезисом Санчо.

«Сущность предполагает самое себя, и снятие этой предпосылки есть она сама. Так как она есть отталкивание себя от самой себя или безразличие к себе, отрицательное отношение к себе, то она, стало быть, противополагает себя самой себе… полагание не имеет предпосылки… иное положено только самой сущностью… Рефлексия есть, стало быть, только отрицательное самой себя. Как предпосылающая, она есть просто полагающая рефлексия. Она состоит, следовательно, в том, чтобы быть самой собой и не самой собой в некоем единстве» («творцом и творением заодно») («Логика» Гегеля, II, стр. 5, 16, 17, 18, 22).

При штирнеровской «виртуозности мышления» можно было бы ожидать, что он предпримет дальнейшие изыскания в гегелевской «Логике». Однако он от этого благоразумно воздержался. В противном случае он нашел бы, что он, как только «положенное» Я, как творение, т.е. поскольку он обладает наличным бытием , есть лишь кажущееся Я, « сущностью » же, творцом , он является лишь постольку, поскольку не существует, а только представляет себя. Мы уже видели, и еще увидим дальше, что все его свойства, вся его деятельность и все его отношение к миру есть пустая видимость, которую он себе создает, есть не что иное, как «жонглерство на канате объективного». Его Я всегда остается немым, сокрытым «Я», сокрытым в его Я , представленном как сущность .

Так как истинный эгоист в его творческой деятельности есть, следовательно, только парафраза спекулятивной рефлексии или чистой сущности, то, «согласно мифу», «путем естественного размножения» и получается то, чтó обнаружилось уже при рассмотрении «тяжких жизненных битв» истинного эгоиста, – а именно, что его «творения» сводятся к простейшим рефлективным определениям, [как тождество, различие, равенство, неравенство, противоположность и т.д., – к рефлективным определениям, которые он пытается выяснить себе на своем «Я», «слух о котором дошел до самого Берлина». О его лишенном предпосылок Я мы еще при случае «кое-что услышим».] Смотри, между прочим, «Единственного» [250].

Как в конструкции истории у Санчо позднейшее историческое явление превращается, по методу Гегеля, в причину, в творца более раннего явления, так у согласного с собой эгоиста сегодняшний Штирнер превращается в творца вчерашнего Штирнера, хотя, говоря его языком, сегодняшний Штирнер есть творение вчерашнего Штирнера. Рефлексия, правда, перевертывает все это, и в рефлексии вчерашний Штирнер является творением сегодняшнего как продукт рефлексии, как представление, – подобно тому как в рамках рефлексии отношения внешнего мира являются у Штирнера творениями его рефлексии.

Стр. 216: « Ищите в „самоотречении“ не свободу, которая как раз и отрывает Вас от самих Себя, а ищите самих Себя» (т.е. ищите самих Себя в самоотречении), « станьте эгоистами , да станет каждый из Вас всемогущим Я!»

После всего вышеизложенного нам не следует удивляться, если в дальнейшем святой Макс снова относится к этому тезису как творец и непримиримейший враг и «сводит» свой возвышенный моральный постулат: «да станет каждый всемогущим Я» к тому, что каждый и без того делает то, что в его силах, а в его силах то, чтó он делает, и тем самым является, конечно, для святого Макса «всемогущим». – Впрочем, в приведенном положении содержится в концентрированном виде вся бессмыслица согласного с собой эгоиста. Сперва идет моральная заповедь искания, и притом искания самого себя. Это определяется таким образом, что человек должен стать чем-то таким, что он еще не есть, а именно эгоистом, эгоист же этот определяется как «всемогущее Я», в котором своеобразная мощь превратилась из действительной мощи в Я, во всемогущество, в фантастическое представление мощи. Стало быть, искать самого себя – значит стать иным, в сравнении с тем, что ты есть, и притом стать всемогущим , т.е. стать ничем, небылицей, фантасмагорией.

Теперь мы уже настолько продвинулись вперед, что можем разоблачить одну из глубочайших тайн Единственного и вместе с тем разрешить проблему, которая в течение длительного времени держит цивилизованный мир в тревожном напряжении.

Кто такой Шелига? Так вопрошает со времен критической «Literatur-Zeitung» (смотри «Святое семейство» и т.д.) всякий, кто следил за развитием немецкой философии. Кто такой Шелига? Все вопрошают, все настороженно прислушиваются при варварском звуке этого имени, – но ответа нет.

Кто такой Шелига? Святой Макс дает нам ключ к этой «тайне всех тайн».

Шелига, это – Штирнер как творение; Штирнер, это – Шелига как творец . Штирнер – это «Я», фигурирующее в «Книге», Шелига – это фигурирующее в ней «Ты». Штирнер в качестве творца относится поэтому к своему творению – Шелиге как к своему «непримиримейшему врагу». Как только Шелига желает приобрести самостоятельность по отношению к Штирнеру – злополучную попытку в этом направлении он сделал в «Norddeutsche Blätter» {211} , – святой Макс «вбирает» его обратно «в себя»; такой эксперимент, направленный против шелиговской попытки, проделан на стр. 176 – 179 «Апологетического комментария» у Виганда. Борьба творца против творения, Штирнера – против Шелиги – это, однако, только кажущаяся борьба: [Шелига выдвигает теперь против своего творца фразы, принадлежащие самому творцу, – например, утверждение, «что тело, как таковое, тело само по себе, есть отсутствие мыслей» (Виганд, стр. 148). Святой Макс думал при этом, как мы видели, только о чистой плоти, о теле до его образования, и определил при этом тело, как «иное по отношению к мысли», как не-мысль и не-мышление,] т.е. как отсутствие мыслей; а в дальнейшем он в одном месте даже прямо изрекает, что только отсутствие мыслей (как прежде только плоть – оба понятия, таким образом, отождествляются) спасает его от мыслей (стр. 196). – Еще гораздо более разительное доказательство этой таинственной связи мы находим у Виганда. Мы уже видели на стр. 7 «Книги», что «Я», т.е. Штирнер, есть «Единственный». На стр. 153 «Комментария» он обращается к своему «Ты»: « Ты »… – « содержание фразы », т.е. содержание «Единственного», и на той же странице сказано: «то, что сам он, Шелига, есть содержание фразы , – он упускает из виду». «Единственный» есть фраза, как буквально говорит святой Макс. Как « Я », т.е. взятый в качестве творца , он собственник фразы ; это – святой Макс . Как « Ты », т.е. взятый в качестве творения , он – содержание фразы ; это – Шелига , как нам только что сообщили. Шелига в качестве творения выступает как самоотверженный эгоист, как совершенно выродившийся Дон Кихот; Штирнер в качестве творца выступает как эгоист в обыкновенном смысле, как святой Санчо Панса.