Константин Долгов - После Путина

Наряду с профессиональными идеологиями существуют идеологии, которые сформированы крупными социальными группами, чаще всего классовыми (реже религиозными): рабочими, буржуазией, католиками, буддистами и т. д. Эти идеологии не имеют создателей, не опираются на сочинения (разве что на священные книги в случае с религией, но в большей степени — на их истолкование верующими), их не излагают в программах и манифестах. Но они отражают конкретные жизненные отношения, социальный опыт и те противоречия, которые для реальных социальных групп являются повседневностью. Эти идеологии в буквальном смысле можно называть «народными» (можно и «массовыми», но так обычно называют те профессиональные идеологии, которые получили масштабную социальную поддержку), но принято — «живыми», поскольку их никто целенаправленно не создаёт: они «вырастают» естественным образом как часть группового мировоззрения. Такая «живая» идеология по умолчанию понятна большинству тех, кто принадлежит к породившей её большой социальной группе, не требует никакой специальной обработки и подготовленного понимания, но при этом даёт ёмкую и целостную оценку существующему положению вещей и в то же время указывает базовые ориентиры для дальнейших действий. Идеологи в естественных, «живых» идеологиях — это не переводчики, а репродукторы, выразители чаяний своей группы.

И если профессиональная идеология созвучна «живой» идеологии, получается почти безукоризненный и понятный свод правил и ориентиров, полностью организующий всю политическую жизнь части общества или всего его целиком. Такие идеологии, собственно, и становятся явлениями исторического масштаба, предопределяют общественное развитие на десятилетия и века. Такой идеологией стала марксова версия коммунизма, такой идеологией в своё время стал либерализм. Именно идеологии, сочетающие в себе как профессионально сформулированные догмы и стандарты, так и живые практики, обладают наибольшей притягательностью для масс и являются прагматичными. Да-да, противопоставлять подобные идеологии «прагматичности» совершенно бессмысленно, поскольку они содержат не только «теорию», то есть отвлечённые и обобщённые идеи, но и «практику», то есть поведенческие модели и реальные жизненные связи и образцы взаимодействий. Такие идеологии прагматичнее любого блаженного дурачка, многозначительно к прагматизму призывающего, но даже не понимающего, что это слово означает.

А таких дурачков, блаженных и злонамеренных, у нас не так уж мало. И немудрено: их ведь начали штамповать ещё в восьмидесятые, да так интенсивно, что к началу советской перестройки ими можно было уже щели затыкать. И они тогда внесли немалый вклад в разрушение идеологического пространства — не «единой и незаменимой» коммунистической идеологии, а идеологического пространства вообще. Одним из основных элементов перестройки была деидеологизация. Это дурацкое словечко ходило в перестроечной прессе наравне с «демократизацией», «гласностью» и «ускорением». Разве что Горбачёв его не употреблял, но зато разнообразные прорабы и бригадиры перестройки охотно и проникновенно вещали о необходимости постепенной деидеологизации. А уж журналисты и прочие эксперты из числа научно-технической и творческой интеллигенции так и вовсе тыкали эту деидеологизацию куда надо и куда не надо. Логика была примитивная до глупости — впрочем, как многое в перестроечные времена. Все проблемы советского строя, как экономические, так и «социогуманитарные», то есть всяческие свободы, права и тому подобные пафосные штуки, — объявлялись следствием «заидеологизированности» советской жизни. Это означало, что коммунистическая догматика марксистско-ленинского образца проникла во все сферы жизни советского общества и мешает ему развиваться «естественным» путём. Противопоставление «естественный» — «идеологический» вам уже знакомо, я чуть выше о нём писал. Безусловно, советская идеологическая догматика, застывшая в относительно неизменном виде ещё с шестидесятых годов (благодаря Хрущёву, а вовсе не Сталину), основательно оторвалась от социальных корней и утратила связь со своей «живой» частью. И это действительно представляло серьёзную проблему. Но уж точно не такую апокалипсическую, каковой пытались её выставить «перестроечники». А самое главное — они-то вовсе не делали никаких оговорок: по их уверениям, неестественной являлась любая идеология как таковая! То есть общество может естественно развиваться только без идеологии, а любая идеология «извращает» его развитие. Именно поэтому нужно было, по мнению «перестроечников», не трансформировать коммунистическую идеологию и даже не заменять её полностью другой (например, неолиберальной, как это в действительности и было сделано), а отказаться от идеологии вовсе. Дескать, посмотрите, товарищи: нормальные-то страны (это те самые развитые с капитализмом) живут без всякой идеологии, просто так живут, «прагматично»! И только «соцлагерь» вкупе с азиатскими и латиноамериканскими диктатурами цепляется за идеологию как за духовный наркотик.

Что тут скажешь? Назвал бы их дураками, да не столько они ими были, сколько старались сделать таковыми всех остальных советских людей. Ведь кое-что в этих призывах к «деидеологизации» казалось здравым: советская идеология действительно застыла в догматическом состоянии с шестидесятых годов — благодаря Хрущёву, который заявил: «Идеологии не надо!» Мол, есть труды дорогого нашего Маркса, а также не менее дорогого и ещё более нашего Ленина и не надо больше ничего придумывать, достаточно классиков — и усё. Ну, вот это вот «усё» и функционировало в Союзе вместо идеологии, никак не соотносясь и не учитывая проходивших социальных и политических изменений, реальной жизни. Существовало почти в полном отрыве от действительности — почти так же, как номенклатура восьмидесятых. Да, именно благодаря Хрущёву советская идеология, в первой половине XX века представлявшая собой редкий случай полной идеологии (то есть и профессиональной, и естественной, «живой»), постепенно превратилась в искусственную архаичную догму. Конечно, эта догма мешала развиваться многому: и экономике, и политике, и науке, и особенно культуре. Впрочем, как мешала: ограничивала интенсивность развития. Потому что кто может сказать, что советская культура не развивалась вплоть до перестройки? Только полный дурак. Или сволочь. Таких хватает, но я не из них. Тем не менее в застывшем догматическом состоянии советская идеология не могла учитывать важнейших сдвигов, которые на самом-то деле могли обновить её и дать ей не просто новое дыхание, а породить новый виток и, возможно, новую версию реалистичного коммунизма (а не двуличного «социализма с человеческим лицом», который был лишь маскировкой очередного преклонения перед ярким западным образцом). Вот тут-то и зарыта собака. Логичной мерой в этой ситуации было бы что? Обновление идеологии или реидеологизация: переосмысление идеологических позиций, основных её ориентиров, «взламывание» догматики, стимулирование большой научной и общественной дискуссии. Вот это было бы и логичной, и, главное, эффективной мерой. А вместо этого зазвучала какая-то совершенно бессмысленная «деидеологизация». Её, конечно, не «перестроечники» придумали, а американский социолог Д. Белл. Придумал, а потом подумал ещё — и отказался от неё, написав, что деидеологизация возможна только при условии возвращения к обществу дополитическому, первобытному. Но кто же его дочитывал, того Белла! Перестроечные оболтусы мало чем отличались от сегодняшних либералов: они обычно ограничивались чтением аннотаций. Увидели привлекательное словечко — и давай его тыкать всюду. А проблема заключалась в том, что без идеологии общества не существует. И тот самый Запад, на который, пуская слюну, взирали «перестроечники» во главе с провокатором Яковлевым, был идеологизирован по самое не хочу! Только вот в чём нюанс. В Советском Союзе идеологией пичкали всех подряд. Почему? Чтобы тоталитарно поработить? Да бред сивой кобылы. Чтобы спровоцировать массы участвовать в политике и управлении государством, вот почему. Ведь социалистический же был строй, народный? Ну вот. А как можно привлекать народ к управлению государством (даже к тем же выборам), если народ в политике и идеологии не разбирается? Вот и пытались сделать так, чтобы разбирались — криво пытались, кондовыми методами, но пытались. И добились ведь! Ведь попёр же советский народ участвовать в политике в конце восьмидесятых и начале девяностых! Жаль, недоученным попёр, вот и натворил глупостей. Так вот, пока в Советском Союзе идеологии обучали, распространяли её максимально широко, на Западе она оставалась продуктом для избранных. А массам, то есть плебсу, впаривали, как и сейчас, основы этой идеологии под видом «общечеловеческих» ценностей. Чтобы, не дай бог, ни одна единичка из этой массы не задумалась над тем, что если это всего лишь идеология, то, наверное, есть и другие идеологии? В советской идеологии как было? Одна, единственно верная, на века, непогрешимая… и при этом десятки, сотни томов с «критическим разбором» других идеологий и политических теорий, где можно было прочитать о либерализме или фашизме больше, чем в трудах главных идеологов этих направлений. И читали, между прочим, все подряд, а не только партийные деятели и преподаватели истмата. А на Западе идеология была «разлита» по всему обществу, но называлась сама собой только в профессиональной среде — в университетах да в конгрессах-сенатах.