Герман Гортер - Исторический материализм

Это мы наблюдаем и в наши дни.

С того времени, как христианство сделалось религией господствующих классов, оставивших наслаждения на свою долю, они внушали угнетенным и применяли против угнетенных требование преданности, смирения и неизменного терпения, — именно эту часть учения Иисуса. Когда же сами имущие классы, как, например, кальвинисты и другие протестанты, были революционными классами, для самих себя они проповедовали не терпение, а борьбу. Теперь же, когда в антагонизме с ними выдвигается класс, который хочет не терпеть, а бороться, пока он не победит, тогда все, в том числе и революционные раньше секты, опять пользуются религией терпения для того, чтобы удержать в стороне от борьбы хотя бы некоторую часть поднимающихся классов.

В виду этого нисколько неудивительно, что благодаря объединенному действию еще сохраняющихся старых производственных отношений, традиции и классового господства старая религия так долго сохраняет живучесть и силу. Если же в ней уже не остается богатой внутренней жизни, если она напоминает скорее какой–то окаменелый остаток, то это тоже нисколько не удивит нас, так как мы теперь знаем, что и религия возникла из общества.

Мы можем только вкратце коснуться этой области, так как рабочие, к сожалению, еще не проникли в нее.

Но следующие соображения и несколько примеров в состоянии выяснить, что здесь, как раз здесь наша теория остается в силе.

Искусство есть жизнь чувства, представляемая посредством линий, красок или звуков. И ничего человек не чувствует сильнее, чем человека. А потому и искусство должно изменяться по мере того, как изменяются взаимные отношения между людьми.

В качестве примера может служить следующее.

Индивидуум буржуазного общества — одинок и находится во власти производства и продуктов. Это неизбежно проявляется в его искусстве; и, действительно, это обнаруживается со времен греческого буржуазного искусства и до наших дней.

Индивидуум социалистического общества чувствует свое единство со всеми, благодаря всем обладает силой и вместе со всеми подчиняет производство и продукты. Это некогда должно проявиться в искусстве; чувство господства, свободы, счастья со всеми тогда должно и найдет проявление, и это тем несомненнее, что в общественном человеке живет стремление к проявлению вовне. Но это искусство будет отличаться от буржуазного так же, как социалистический индивидуум от буржуазного, т.е. как небо от земли. И это различие будет вызвано тем, — есть ли еще необходимость повторять это? — что производственные отношения, основывающиеся теперь на частной собственности и наемном труде, тогда будут покоиться на коллективной собственности и коллективном труде.

Таким образом, мы разрешили задачу, поставленную перед нами. Посмотрим еще раз, что у нас получилось.

Мы видели, что наука, право, политика, нравы, религия, философия, искусство изменяются изменением производственных отношений, которые в свою очередь изменяются благодаря развитию техники.

Мы нашли подтверждение этому в ряде совершенно простых, всеобще известных, но очень важных по своему значению примеров, охватывающих целые классы и народы.

Само собою разумеется, мы не можем увеличивать наши доказательства до бесконечности, и, несомненно, существуют в истории такие отделы, что, если от нас потребуют для них историко–материалистического объяснения, мы почувствуем затруднение: ведь наши знания недостаточны для того, чтобы объяснить все, что только взбредет нашим противникам в голову. Но как раз потому мы и взяли такие многообъемлющие примеры: если они при своем огромном объеме правильны, то едва ли возможно сомневаться в правильности теории.

Кроме того, наши товарищи, прежде всего в Германии, но затем и в других странах, применяли исторический материализм во всех областях истории с таким блестящим успехом, что мы спокойно можем сказать: опыт подтвердил правильность этой части теории Маркса.

Далее, мы видели, что в историческом материализме отнюдь не следует видеть просто форму, в которую остается только втиснуть исторические вопросы. Дело надо начинать изучением. Если мы хотим знать, как возникло то явление, что известный класс, известный народ мыслит определенным образом, здесь нельзя просто сказать: превосходно, способ производства был таков–то, следовательно, он и породил такое мышление. Тогда были бы неизбежны частые ошибки, потому что часто бывает, что одна и та же техника порождает у одного народа совершенно иное мышление, чем у другого, — как и различные способы производства у различных народов могут опираться на одинаковую технику. Мы должны изучить и другие факторы: политическую историю народа, климат, географическое положение, которые наряду с техникой тоже оказывают свое влияние на способ производства и мышление. Только когда мы познакомимся с другими факторами, только тогда, в этой обстановке, во всем блеске и проявляется исторический материализм.

Кто не может заниматься изучением истории, тот может ограничиться знакомством с нашей собственной эпохой, борьбою капитала и труда, ясным отражением которой является, прежде всего, дух рабочего и к пониманию которой рабочий превосходно может подготовить себя чтением хороших книг и посещением хороших курсов.

Мы видели дальше, что различные области духа не представляют обособленных пространств. Вместе они образуют одно целое, все они воздействуют друг на друга: политика на экономию, нравы на политику, техника на науку и наоборот. Существует взаимодействие, обратное действие; раз возникнув, духовная жизнь ведет в дальнейшем самостоятельное существование. Но движущей силой является труд, и каналами, в которые вливаются духовные реки, служат производственные отношения.

Традиция тоже представляет силу, — нередко тормозящую силу.

Весь процесс, как мы видели, является человеческим, процессом, совершающимся посредством людей, между людьми и в людях; следовательно, это — не механический процесс. Как мы неоднократно указывали, основу всего совершающегося представляют человеческие потребности и человеческие побуждения, — побуждения самосохранения, размножения, социальное побуждение. Побуждения и потребности, это — не только механические, но и духовные, и живые вещи, это — чувства, следовательно, отнюдь не нечто просто механическое. Мы видели, что нет ничего более глупого или предательского, как смешивать исторический материализм с механическим материализмом. Сама техника есть не только механический процесс, — она в то же время и мыслительный процесс.