Сергей Волков - Почему РФ - не Россия

может быть, и воображали, что они чем-то управляют, но на самом деле

гучковы-милюковы ни дня реальной властью (таковая с первых дней была

сосредоточена не во Временном правительстве, а в Петросовете) не обладали, а

через полтора месяца потеряли и формальную. Февраль не был результатом стихийной

вспышки или спонтанного заговора, а лишь закономерным звеном в истории борьбы

«революционного движения» против российской государственности, но звеном

решающим. Без Февраля, конечно, не было бы и Октября, но и самого его не было бы

без 1905 года и всего того, что к тому времени сложилось и организовалось.

Теперь удалось то, что не получилось двенадцатью годами раньше.

Что, собственно, случилось тогда? Исчезла настоящая власть — фактор, игравший

роль иммунной системы, и болезнетворные бактерии получили возможность

неограниченного размножения. Можно, опять же, спорить, насколько она была

эффективна, но даже будь она гораздо худшей, чем была, эту-то функцию она бы все

равно выполняла. Остов — российское государство — продолжал по инерции

существовать, а российской власти не стало; нерв, стержень был вынут, и заменить

его было нечем.

Разумеется, конечной задачей «революционного движения» была ликвидация самой

российской государственности, и на Феврале оно остановиться не могло, он был

лишь решающим этапом, после которого достижение её было лишь вопросом времени.

Достаточно взглянуть на динамику «революционных выступлений», которые, будь

конечной целью Февраль, лавинообразно росли бы до него, а после — прекратились.

На деле все было прямо противоположным образом — февраль открыл им дорогу: в

армии за три года войны их было меньше, чем за три месяца после февраля 1917-го;

то же относится и к аграрным и прочим беспорядкам. Определенную роль сыграло и

то, что при огромном (шестикратном) за время войны количественном росте

офицерский корпус не мог не наполнится и массой лиц не просто случайных

(таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но совершенно

чуждых и даже враждебных ему и вообще российской государственности. Если во

время беспорядков 1905–1907 гг. из 40 тысяч членов офицерского корпуса,

спаянного единым воспитанием и идеологией нашлось лишь несколько отщепенцев,

примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 г. среди трехсоттысячной офицерской массы

оказались, естественно, не только тысячи людей, настроенных весьма нелояльно, но

и многие сотни членов революционных партий, ведших соответствующую работу.

Дальнейшее было предрешено. Развитие любой революции характеризуется тем, что к

власти последовательно приходят все более радикальные элементы. Так и тут,

большевики, изначально уступавшие численно и по влиянию другим левым

революционным партиям, получив безграничную свободу деятельности, быстро

вырвались вперед, ибо были единственной силой, способной безгранично «играть на

понижение». Они были единственной партией, чья цель лежала за пределами

российской государственности как таковой. Даже наиболее левые участники

революционного процесса, те же эсеры, были социалистами все-таки «почвенными»,

их замыслы не шли дальше установления желаемых порядков в России, о мировой

революции они не помышляли. Поэтому для них существовала черта, через которую

они не могли переступить. Они не могли сознательно желать (хотя их правление

объективно этому способствовало) ни поражения России в войне, ни полного

разрушения всех государственных структур. Они не могли призвать солдат немедля

бросить фронт и полностью разнуздать разрушительные инстинкты толпы.

Для большевиков никаких ограничений не существовало в принципе, им нечем было

дорожить в стране, которая мыслилась лишь как вязанка хвороста в костер мировой

революции (каковая, по их предположениям, должна была начаться сразу после

захвата ими власти в России). Поэтому они могли себе позволить бросать самые

радикальные лозунги и, как верно заметил академик С.Ф. Ольденбург, «темные,

невежественные массы поддались на обман бессмысленных преступных обещаний, и

Россия стала на край гибели». Но если «революционная демократия» могла

предаваться фантазиям относительно «сознательной дисциплины солдата-гражданина»,

то для трезвомыслящих людей перспективы керенщины были абсолютно ясны (Л.Г.

Корнилов накануне своего выступления писал генералу А.С. Лукомскому: «По опыту

20 апреля и 3–4 июля я убежден, что слизняки, сидящие в составе Временного

правительства, будут смещены, а если чудом Временное правительство останется у

власти, то при благоприятном участии таких господ, как Черновы, главари

большевиков и Совет рабочих и солдатских депутатов останутся безнаказанными»).

Но в условиях «углубления революции» государственнические элементы не могли

рассчитывать на поддержку тех, кто боялся и ненавидел их гораздо больше, чем

своих соперников-большевиков. С другой стороны, предательское поведение по

отношению к офицерскому корпусу деятелей Временного правительства (которые,

одной рукой побуждали офицерство агитировать в пользу верности союзникам и

продолжения войны, а другой — охотно указывали на «военщину» как на главного

виновника её затягивания) привело к тому, что и «демократии», когда пробил её

час, не на кого было рассчитывать (тем более, что суть большевистской доктрины

большевиков мало кому была известна и они большинством патриотических элементов

они воспринимались лишь как одна из соперничающих левых партий).

Слабость сопротивления новой власти сразу после переворота не должна вызывать

недоумения. То явление, которое получило наименование «триумфального шествия

советской власти» (взятие власти в первые месяцы в большинстве губерний без

сопротивления) — вполне нормально. Одно дело — защищать власть, которая

существует (и сопротивляется, если её хотят ликвидировать) и другое — защищать

власть, которой больше нет. Второе возможно тогда, когда существуют какие-то

самостоятельные (особенно территориально укорененные) структуры, единомышленные

власти, но с ней непосредственно не связанные и от неё не зависящие. Такие ещё

могут служить точкой опоры для сторонников свергнутого режима. Да и то часто

бывают не в силах устоять перед «эффектом свершившегося факта». При отсутствии

же их он действует абсолютно, и поведение должностных лиц прежней власти

предсказуемо. Приходят к местному начальнику несколько человек, заявляют, что

они члены ВРК и требуют сдать дела. Можно, конечно, арестовать наглецов. Но