Иммануэль Валлерстайн - После либерализма

Есть ли какие-то потенциальные силы, которые могли бы привнести в состояние хаоса некое системообразующее конструктивное начало? На мой взгляд, таких сил две. С одной стороны, это те, кто стремится к восстановлению иерархического порядка и привилегий, хранители вечного огня аристократического духа. В их число входят люди, облеченные большой личной властью, но не объединенные в какие-то коллективные структуры — «исполнительный комитет правящих классов» никогда не проводил собраний, они действуют (если не совместно, то в тандеме) в периоды системных кризисов, понимая, что иначе все может выйти из-под контроля. В такие периоды они придерживаются принципа Лампедузы [22]«Все должно меняться, чтобы ничего не изменилось». Что они придумают и предложат миру, сказать трудно, но я верю в их разум и проницательность. Они смогут предложить миру некую новую историческую систему и подтолкнуть мир к развитию в ее рамках.

С другой стороны, им противостоят сторонники демократии/равенства (я полагаю, что две эти концепции нераздельны). Они возникли в эпоху 1789–1989 гг. в качестве антисистемных движений (три разновидности «старых левых»), и их организационная история была отмечены гигантскими тактическими успехами и столь же гигантским стратегическим поражением. По большому счету, эти движения служили больше для сохранения, чем для свержения системы.

Вопрос заключается в том, возникнет ли в скором времени новая когорта антисистемных движений, которая разработает новую стратегию, достаточно сильную и гибкую для оказания решающего воздействия на развитие в период 2000–2025 гг., чтобы исход его не соответствовал принципу Лампедузы. Такие движения могут вообще не возникнуть, могут не выжить или не стать достаточно гибкими, чтобы одержать победу.

После завершения периода бифуркации, скажем, в 2050 или 2075 г., мы сможем с уверенностью говорить только о нескольких вещах. Мы не будем больше жить в условиях капиталистической мироэкономики. Вместо этого мы будем развиваться в рамках нового порядка или порядков, некой новой исторической системы или систем. И потому, возможно, снова воцарятся относительный мир, стабильность и законность. Но, будут ли эти мир, стабильность и законность лучше тех, которые мы знали раньше, или они будут хуже? Мы этого не знаем, но это зависит от нас.

Когда мне впервые довелось оказаться в Африке, — а это случилось в Дакаре в 1952 г., — я увидел Африку на самом исходе колониальной эпохи, Африку, где возникали и повсюду пышным цветом расцветали националистические движения. Я увидел Африку, население которой — особенно молодежь, с оптимизмом смотрело в будущее, казавшееся тогда прекрасным. Этих людей переполнял гнев за все обиды, причиненные им колониализмом, они с недоверием относились к обещаниям колониальных держав и к Западу в целом, но свято верили в собственную способность переделать свой мир к лучшему. Больше всего на свете им хотелось освободиться от какой бы то ни было опеки, чтобы принимать собственные политические решения, чтобы самим служить в государственных учреждениях и на равных принимать участие в работе международных организаций.

В 1952 г. не только африканцы испытывали подобные чувства, не только они рассчитывали получить то, что им принадлежало по праву. Стремление к обретению вновь национальной независимости было присуще всем тем странам, которые теперь мы в совокупности называем третьим миром. И те же самые чувства переполняли тогда народы Европы. Всеобщий оптимизм царил повсюду, но, наверное, особенно силен он был в Соединенных Штатах, где никогда раньше жизнь не казалась настолько хорошей.

Сейчас, когда мы переживаем 1994 г., мир выглядит совсем по-другому. Год Африки, отмечавшийся в 1960 г., кажется сейчас чем-то очень далеким. Десятилетия развития под эгидой Организации Объединенных Наций теперь представляются плоской щукой. В наши словари вошло новое выражение, уже ставшее затертым, африканский пессимизм. В феврале 1994 г. в «Atlantic Monthly» была опубликована посвященная Африке статья, вскоре получившая широкую известность. Называлась она «Грядущая анархия», и в подзаголовке к ней было сказано следующее: «Как быстро нищета, преступность, перенаселенность, племенные пережитки и болезни разрушают социальную структуру нашей планеты».

29–30 мая 1994 г. «Le Monde» опубликовала на первой странице статью, озаглавленную «Разграбленные музеи Нигерии». Корреспондент газеты начинает публикацию со следующего поразительного сравнения:

Представьте себе наглых воров, которым удалось похитить Возничего из Дельф или Весну Боттичелли. От такого события застрекотали бы все телетайпы мира, и на Си-Эн-Эн ему бы уделили, как минимум, 60 секунд в разделе самых главных новостей. В ночь с 18 на 19 апреля 1993 г. несколько неопознанных лиц выкрали из коллекции Национального музея в Ифе в Нигерии двенадцать уникальных экспонатов — десять изваяний человеческих голов из терракоты и две из бронзы, считающихся шедеврами африканской скульптуры. Почти год спустя они так и не были найдены; воры все еще находятся на свободе, и, помимо нескольких специалистов, остальное человечество (не говоря уже о нигерийской публике) даже не подозревает о том, что произошло.

А 23 июня 1994 г. обозреватель «The London Review of Books» («Лондонского книжного обозрения») опубликовал рецензию на последнюю книгу Бэзила Дэвидсона. Он отмечал, что хотя Африка для Дэвидсона все еще остается «континентом надежды», даже он в мрачных тонах изображает «несбывшиеся надежды независимости». Автор добавляет, что какие бы «добрые предзнаменования» пути развития Африки ни описывал Дэвидсон, на деле они «весьма проблематичны…». В заключение рецензии ее автор пишет о том, что в книге Дэвидсона: «Многие африканцы, предоставленные произволу власти правительств воров, диктаторов и зарвавшихся освободительных движений — а иногда и всех их вместе, — не найдут для себя утешения».

Вот мы и подошли к сути проблемы. От прекрасных дней 1937 г. (получения Ганой независимости), 1960 г. (когда шестнадцать африканских государств обрели свободу, хотя, не следует забывать о том, что этот год был годом кризиса Конго), и 1963 г. (основания Организации африканского единства) — мы перешли к году 1994-му, когда, если мы вообще что-то узнаем об Африке из мировой прессы, газеты пишут только о том, что в Сомали идут постоянные столкновения между воинственными племенными вождями, в Руанде племена хуту и тутси зверски истребляют Друг друга, а Алжир (некогда гордый и героический Алжир) стал страной, где бандиты из исламистских группировок режут глотки интеллигенции. Хотя, надо сказать, была и еще одна замечательная новость: Южная Африка сделала неожиданно мирный шаг от апартеида к государству, все жители которого получили право участия в голосовании. Все мы, затаив дыхание, празднуем это событие в надежде на то, что Южная Африка не собьется с избранного пути.