Мэг Джей - Сверхнормальные

Судя по всему, ежедневный спорт и физическая активность [197]весьма успешно защищали Пола от депрессии и тревог, которые нередко сопровождают буллинг и другие неблагоприятные жизненные обстоятельства детского периода, но этим дело не ограничивалось. Это были не просто рутинные занятия и тренировки; и в зале дзюдо, и вне его Пол постоянно заставлял себя выходить за собственные пределы [198]. По выходным мальчик надевал футболку с супергероем и пробегал сначала две мили, затем четыре, затем шесть; звук его шагов совпадал по такту с ритмом его дыхания и интенсивной, победной музыкой, которую он слушал на бегу. Иногда Пол представлял себе, что тренируется, готовясь к апокалипсису. Иногда видел себя непобедимым.

Надо признать, повзрослевший Пол действительно выглядел почти непобедимым, и я отметила его на редкость уверенный и решительный внешний вид даже в моменты, когда он говорил о весьма тяжелых периодах своей жизни. «Да, сейчас я могу спокойно об этом говорить», — сказал он, что явно означало, что раньше это было ему не под силу. Поэтому меня очень заинтересовало, как он поступал раньше, когда еще не мог свободно говорить о своих проблемах; когда еще не опирался на уверенность, которую дала ему служба в ВМФ. О чем я его и спросила. Как маленький Пол изо дня в день заставлял себя ставить одну ногу перед другой, направляясь на уроки по школьным коридорам? Как он заставлял себя пробегать милю за милей по улицам своего городка? Как он боролся с негативными обстоятельствами все эти годы?

Начало его ответа меня не удивило. Молодой человек сказал, что его отец всегда находился рядом и был готов прийти на помощь. Безусловно, хорошие люди, которые могут хотя бы отчасти компенсировать все плохое, что происходит в жизни человека, чрезвычайно важны. Но потом Пол кое-что добавил. Он назвал, и даже признал в себе одну эмоцию, которая очень часто является частью истории сверхнормальных людей, хотя большинство из них стыдятся и наотрез отказываются признавать ее роль в своих достижениях. «А еще я сильно рассердился, — довольно невозмутимо, как бы между прочим, добавил Пол. — Я понял, что то, что одноклассники делают со мной и моей семьей, совершенно неправильно, и это меня разозлило. Гнев и стал моей главной движущей силой».

Надо признать, у гнева не слишком хорошая репутация. И ученые, и обычные люди склонны делить эмоции на положительные и отрицательные [199], и из шести универсальных эмоций — счастье, печаль, страх, гнев, отвращение и удивление — только счастье можно отнести к однозначно позитивным, в то время как все остальные являются негативными. Вполне ожидаемо положительные эмоции считаются желательными, а отрицательные нежелательными; позитивные чувства как бы возвышают человека, а негативные, соответственно, тянут вниз [200]. С этой точки зрения такую эмоцию, как счастье, нужно всячески поощрять и культивировать, а страха, печали и гнева старательно избегать или по крайней мере учиться с ними справляться. Так уж сложилось, что гнев считается особенно плохой эмоцией [201]; негативное отношение к нему просматривается во многих древних изречениях. Возьмите, например, слова, предположительно принадлежащие Сенеке: «Гнев — это кислота, которая может нанести больше вреда сосуду, в котором она хранится, нежели тому, на кого она изливается». Или изречение, приписываемое Будде: «Вы будете наказаны не за свой гнев, а своим гневом».

Совсем недавно, однако, ученые высказали предположение, что эмоции вообще не следует делить на хорошие и плохие; что, возможно, каждая базовая эмоция играет в жизни человека исключительно важную роль [202]. И действительно, логично предположить, что если счастье позволяет нам наслаждаться жизнью, когда все идет хорошо, то другие эмоции помогают приспосабливаться и выживать [203]в сложных обстоятельствах. Вдохновленные этой идеей, исследователи начали оценивать гнев как эмоцию с огромной адаптивной ценностью [204]. Существует масса причин, по которым мы сердимся и злимся [205], но большинство из них обычно включают в себя обиду. Особенно сильное ощущение неудовольствия, собственно гнев, возникает, когда мы чувствуем, что нам вредят, нас провоцируют, очень сильно огорчают и расстраивают. Когда у нас отнимают что-нибудь очень ценное или кого-нибудь важного или нам не удается достичь в высшей степени желанной цели [206]. Часто, хоть и не всегда, испытывать гнев значит воспринимать несправедливость мира [207], порождаемую неправильными поступками других людей. Гнев — сигнал о том, что что-то пошло не так. Что вам больно. Что нарушен правильный ход вещей [208].

Однажды, вскоре после того как мы с Полом обсудили роль гнева в его борьбе с буллингом, у меня состоялся сеанс с другой клиенткой, женщиной лет сорока, которая до сих пор боролась с последствиями издевательств и травли со стороны сверстников в детстве. Я спросила ее, приходилось ли ей тогда испытывать гнев в связи с происходящим. (Тут надо сказать, что, хотя сегодня эта ситуация постепенно меняется, девочки и женщины [209]чаще стараются скрыть свой гнев и отказываются признавать в себе эту эмоцию.) «Нет, — ответила она, — но, думаю, было бы лучше, если бы я его чувствовала». Как писал Тони Моррисон в романе «Самые синие глаза», «в гневе есть ощущение того, что ты существуешь. Чувство реальности и присутствия. Осознание самоценности» [210].

Сенека и Будда, безусловно, были правы, когда говорили, что испытывать гнев не всегда полезно, и, конечно же, хронический гнев сказывается на нашем здоровье и разуме негативно. Но, вполне возможно, в гневе полезна не сама эмоция, а действие, на которое он нас вдохновляет. Гнев — это чувство, заставляющее выбирать борьбу в реакции «бей или беги». Действуя как активатор и организатор, гнев побуждает нас сокращать разрыв [211]между тем, чего мы хотим, и тем, что у нас есть; между тем, как обстоят дела, и тем, как они должны обстоять, по нашему мнению. Он заставляет нас противостоять [212]нынешнему положению дел, вместо того чтобы сдаваться или смиряться. Будучи мощной эмоцией, способной генерировать огромный импульс, гнев побуждает нас двигаться к целям [213]и даже преодолевать препятствия на этом пути. Более яркую характеристику гневу дал Аристотель, сказав следующее: «Человек в гневе нацеливается на то, чего он способен достичь» [214]. Именно такое проактивное, даже неутомимое стремление [215]к цели отличает супергероев и сверхнормальных людей и уже давно признано как один из ключевых компонентов успеха человека на любой ниве.

В XVIII веке сэр Фрэнсис Гальтон собрал биографические данные о почти тысяче известных государственных деятелей, писателей, ученых, поэтов, музыкантов, художников, военачальников и прочих знаменитостей и, проанализировав их, высказал идею, что их невероятный успех является продуктом «тройственного союза врожденных способностей, энтузиазма и готовности много и тяжело трудиться» [216]. То, что врожденные способности поставлены в этом союзе на почетное первое место, скорее всего, неслучайно. Например, в те времена кузен Чарльза Дарвина Гальтон также решительно высказывался в пользу данного аргумента в своей популярнейшей книге Hereditary Genius [217], в которой утверждал, что интеллект и талант в значительной степени характеристики врожденные, передаваемые в великих семьях из поколения в поколение. Однако уже к XIX веку исследователи поставили под сомнение главенство врожденных способностей, таких как интеллект, и начали обращать больше внимания на другие два фактора, названные Гальтоном: энтузиазм и упорный труд. Например, психолог Льюис Терман провел так называемое Исследование одаренных: пронаблюдав за особенно быстро и успешно развивающимися в плане интеллекта детьми до их взросления, он обнаружил, что упорство было более надежным предиктором успеха [218]этих людей в выбранных ими областях деятельности, чем коэффициент интеллекта. А психолог Кэтрин Кокс, ученица Термана, проанализировав жизнь триста одного общепризнанного гения, обнаружила, что даже с учетом интеллекта их достижения в жизни в значительной мере зависели от таких факторов, как «постоянство мотивов и усилия» [219].