Эвелин Андерхилл - Мистицизм

Таковы некоторые особенности карты, которой предпочитают пользоваться христианские мистики. На ней есть, конечно, и другие важные указатели; а эти мы встречаем, пристально следуя за путешествием ищущей души. Одно предостережение, однако, должно быть сделано географам-любителям, прежде чем мы пойдем дальше. Землю, по которой бредут путешественники, и мистические моря, по которым они плывут, эта карта, как и всякая иная, представляет грубыми эскизами и условными цветами. Это — намеренно схематическое представление реальности, плоские и иногда скудные символы великих ландшафтов, быстрых рек, страшных высот; опасно упускать из виду все эти ограничения. Те, кто пытается ограничить Божественную Троицу определениями Никейского Символа Веры, недалеко ушли от мальчика, который определял Канаду как "очень розовую" страну. И все же эта карта может быть полезной — в пределах ограничений, налагаемых ее формой.

Наконец, все эти карты и мы сами над ними — это лишь холодные, занудные претензии на точность в тех сферах, величие которых истинные исследователи Вечности могли постичь только в пылу такой страсти, в состоянии такого восторга, какой мы, никчемные рабы наших жалких эмоций, едва ли можем себе представить и тем более пережить.

"Если ты действительно хочешь знать, как происходят эти вещи, — говорит св. Бонавентура в отрывке, который следует помнить каждому, кто изучает теологию, — проси об этом у милосердия, а не у доктрины; у желания, а не у разума; у пылкой молитвы, а не у школярского натаскивания; у Жениха, а не у Учителя; у Бога, а не у человека; у тьмы, а не у дневной ясности; не у света, но у того Огня, который сжигает все и с великой сладостью и самой пылкой любовью погружает нас в Бога. И Огонь этот истинно есть Бог, сердце же Его пребудет в Иерусалиме". [279] St. Bonaventura, "De Itinerario Mentis in Deo", cap. VII.

Мистические символы. — Их использование и необходимость. — Их необъятное разнообразие. — Три группы символов: (1) Божественная трансценденция и идея паломничества; (2) обоюдное Желание и символы любви; (3) Божественная имманентность и символы превращения как трансмутации. — (1) Символика Паломничества: его описание Буньяном; суфий-паломник; "Семь Долин" у Аттара; образы Данте. — (2) Символика обоюдного желания: "Гимн Иисусу"; "Небесная Гончая"; "Преследующая Любовь". — Символы Любви. — "Духовное Бракосочетание". — Св. Бернард; св. Тереза. — "Четыре Степени Пылкой Любви" по Ришару Сен-Викторскому. — (3) Символика превращения: духовная алхимия; Философский Камень; алхимическая материя. — "Соль, Сера и Ртуть". — Мистическая трансмутация. — Magnum Opus. — "Охота на Зеленого Льва". — "Красный Дракон".

При обсуждении теологии мы видели, что мистик-христианин принял в качестве карты и бортового журнала своих странствий и приключений систему веры и образ духовного мира обычного христианина. Мы видели, что он нашел в них глубину и богатство содержания, которые обычный верующий — "добрый христианин" — вряд ли мог подозревать; и то, что является истинным для христианского мистика, в определенной мере истинно для язычников, для мусульман и для буддистов — применительно к их теологическим системам.

Но поскольку духовные странствия мистика и обычного человека — не одно и то же, то эта карта, хотя и всегда достоверна для мистика, все же не является полной. Он может устремляться вперед к странам, которые чуждое мистике благочестие вынуждено считать белыми пятнами. Выйдя из гавани в "безбрежное и штормящее море божественного", мистик может разведать отмели и впадины, чтобы отметить на карте опасности, о существовании которых благочестивцу никогда нет нужды даже задаваться вопросом. Поэтому нет ничего странного в том, что стали создаваться определенные карты, или мастерски исполненные символические схемы, описывающие или удостоверяющие некий особый опыт мистического сознания, и что возникли учения, опирающиеся на этот опыт. Многие из этих карт имеют странный и даже неблагочестивый вид в глазах тех, кто не знаком с фактами, которые они пытаются передать; так, карты моряка выглядят странными и непонятными для тех, кто никогда не заплывал так далеко от берега, чтоб потерять его из виду. Другие, наиболее привлекательные и наиболее понятные, уже знакомы нам — пожалуй, даже до оскомины — благодаря поэтам, которые, интуитивно осознав свои выдающиеся способности, свою связь с истиной, приспособили и адаптировали их к собственным занятиям по переводу реальности на язык рифмы и слова. Но в конечном итоге эти карты обязаны своим происхождением мистикам или тому мистическому чувству, которое внутренне присуще всем истинным поэтам; как бы там ни было, то, что они стремятся описать, принадлежит к владениям мистиков: это достояние их мистического опыта.

Эти особые мистические схемы, эти символические и художественные описания самой интимной истории человека — истории его сокровенных отношений с Богом — практически бесконечны в своем разнообразии, поскольку в каждой мы видим картину его душевного ландшафта сквозь соответствующий темперамент. Описать их все означало бы проанализировать все собрание мистической литературы, а также, пожалуй, изрядное количество произведений литературы немистической, то есть фактически — кратко изложить все, что грезилось и писалось относительно так называемой "внутренней жизни"; это представляет собой задачу отчаянно скучную и неподъемную. Но в большинстве своем они, по-моему, выражают сравнительно немного существенных доктрин или фундаментальных способов видения; что же касается их образности, то они распадаются на три больших класса, представляющих три принципиально различных способа реакции человеческого духовного сознания на соприкосновение с Реальностью, три первичных и даже парадоксальных факта, о которых это сознание должно отдавать себе отчет. Поэтому рассмотрение мистических символов, взятых из каждой из этих групп, может дать нам ключ для решения по крайней мере некоторых из вербальных загадок отдельных искателей приключений.

Из-за того, что пространственная образность неотделима от человеческого мышления и человеческой речи, нет и не может быть у человека никакого прямого способа описания духовного опыта. Оно всегда должно быть символическим, иносказательным, косвенным; всегда предполагать, но никогда не высказывать истину; и в этом отношении нетрудно сделать выбор между подвижным, художественным языком визионеров и сухой специальной терминологией философов. В каком-то ином аспекте выбор совершить нелегко, но в данном случае именно визионер, а не философ получает пальму первенства. Чем лучше будит мысль используемый символ, тем ярче ответные эмоции тех, кому он адресован, тем больше истины он способен передать. Хороший символизм поэтому будет представлять собой больше, чем простую схему или простую аллегорию; он использует предельные возможности красоты и страсти, несет в себе намек на тайну и чудо, зачаровывает мечтами душу [mind], к которой он обращен. Он взывает не к рассудительному разуму, а к страждущему сердцу, к интуитивному чувству человека.