Игорь Калинаускас - В поисках света

Человек, который претендует на то, чтобы быть работником традиции, должен безукоризненно владеть правилами социального поведения в данном конкретном месте с данными конкретными людьми. Он может выглядеть невоспитанным, только выполняя специальную задачу. Это редкий случай, когда надо действовать наперекор социальным ожиданиям. Очень редкий случай. В нашем же социально-психологическом мире хамство, невоспитанность, распущенность, неопрятность и бескультурье стали символом духовности и одновременно предметом насмешек любых нормальных людей. Говорю всем, кто здесь, кто будет слушать или читать эти записи, категорически отказываюсь иметь с такими людьми хоть какие-нибудь отношения. Это позор для традиции. Человек традиции должен уметь быть дипломатом среди дипломатов, франтом среди франтов, бомжом среди бомжей, и обратное — франтом среди бомжей, бомжом среди франтов, если на это есть указание. Были случаи, когда школьным людям обоего пола приходилось напоминать о том, что надо мыться и стирать носки, если живешь среди людей. Я уже не говорю, что демонстрируют эти люди за столом. Там не только нет ни малейших признаков духовности, но и признаков хомо сапиенс. Я не нравоучение вам читаю, я подвожу итог. И впервые открытым текстом говорю о своих впечатлениях, поскольку раньше не имел права это делать. Я все время закон приятия отрабатывал. Я насмотрелся всего этого в большом количестве. Это было, как бы сказать, не актуально. Но когда такой человек начинает предъявлять претензии, что он работник традиции, то это уже ни в какие ворота… Полное невежество в области психологии выдается за прогресс. Ну ладно, он не читал мои книжки, но он вообще ничего не читал. Полное неумение общаться с людьми на равных. Либо ерничание «мы бедные, но гордые» а-ля Снегирев из братьев Карамазовых, либо начальники различных уровней «я — начальник, ты — дурак». И наоборот. Это они с людьми работают. Понятно, что каждой твари по паре и убежище есть убежище, но я говорю только о тех, кто претендует или будет претендовать на позицию работника. Вне этой претензии — да как хотите, это уже не моя забота.

Дальше. Болезненное самолюбие. Какая там работа с гордыней и самостью?! У человека вообще нет чувства юмора ни по отношению к себе, ни по отношению к окружающим. Какое там говорить с каждым на его языке, когда на своем-то косноязычны. Какое там добиться профессионализма хоть в какой-то области человеческой деятельности. Воинствующий дилетантизм. Какое там исполнение заветов по поводу еды, гласящих, что каждый человек, претендующий на какую-то духовность, должен уметь накормить человека. Это святое. Уметь готовить пищу — это вам не оккультизм дешевый, это гораздо серьезнее. Сколько раз повторял: «У нас нет слуг, у нас есть помощники» — и столько же раз наблюдал, что людей, привлеченных в качестве помощников, превращают в слуг. Всякие барыни и баре. Опять компенсация социальной неполноценности. Люди, которые набирают группы, — это же самая потрясающая ситуация для самообучения. Прежде всего, это возможность учиться у этих людей. Это необходимость активизировать и добыть знания, чтобы грамотно это делать. А… от винта…! главное — потешить свою самооценку. И наглости через край. Я ведь подставляться умею. Кто меня только не учил психологии. Даже люди, которые вообще элементарных вещей не знают. Мне наплевать, что мне говорят на эту тему такие специалисты — себя ж человек губит. Скоро дедовщина появится в социально-психологическом мире. Уж как-то совсем рядом многие находятся. А обслужить клиента — да вы что? Я — обслуживающий персонал? Я — мастер Школы! Клиент всегда прав. Служение? Да что вы?! Зато считать чужие деньги — большие специалисты. Я это говорю не столько для вас, здесь присутствующие, за эту неделю, по крайней мере, вы ничего особо криминального не совершали. Я говорю для тех, кто это будет читать и об этом рассказывать. Я хочу, чтобы моя позиция была известна точно.

Работник традиции на базаре жизни должен быть виртуозом. Его поведение и деятельность должны быть таковы, чтобы все время возникало желание выяснить, как же это у него так получается. Что же он такое знает и умеет? Все психуют — он не психует, все хамят — он не хамит, все обижаются — он не обижается и т. д. И при этом еще профессионал в своем деле. А если надо, и костюмчик умеет носить. Я уж не говорю о том, каким он должен быть гением общения — как он должен уметь, прежде всего, слушать, а не говорить, не давая человеку рта раскрыть. Образ понятен. И полная непривязанность — отсутствие схватывания. Особенно не укладывается ни в какие рамки, когда школьный человек начинает предъявлять собственность на людей. Просто Господь Бог какой-то. Но Бог-то, он равнодушен. Он равно относится к любому человеку. Когда школьный человек создает суждение о другом человеке на ходу левой ногой за правым ухом — и это суждение начинает распространять среди других людей — ничтоже сумняшеся, то есть даже без попытки усомниться в своей непогрешимости… Короче говоря, человек, который не работает в жизни, не может быть работником. Работник должен уметь работать, масло должно быть масляным. Это внешняя часть, но очень важная. А то распространилось такое: «Фу! Внешняя жизнь!..» Приходишь к нему в дом, а там хлев — лень убрать за собой. Так во всем этом и живет. А потом духовность ему подавай.

О внутренней жизни мы с вами много говорили за эту неделю. Что стоит подчеркнуть? Два момента:

Первое — движение к жизни людей. Это принципиально важно. Каким бы вы ни стали специалистом, как бы вы четко ни видели все психологические и социальные механизмы жизни и ее механистичность.

Принципиальная позиция традиции состоит в том, что нет людей недостойных — есть недостойная их жизнь. Если вы можете помочь человеку, т. е. создать ему более достойную жизнь, тогда можете эту помощь предложить, а если вы изгиляетесь над человеком, будь то последний алкаш на улице, если вы позволяете себе изгиляться над ним и т. о. чувствовать собственное превосходство — вы полное дерьмо, ничтожество. Извините за резкость. Наболело. Каждый человек — проводник бесконечного океана знания и силы. Каждый. Если вы не в состоянии через этого человека учиться, это ваша беда, а не его. Ваша.

«Жил я у Сашки Аксенова. Был такой очень известный актер: Всеволод Аксенов. Чтец. Был театр художественного слова, единственный на весь Советский Союз. Да вообще в мире, по-моему, не было такого. Жена его Аксенова-Арди, знаменитая красавица еще той Москвы, воспетая в нескольких романсах и запечатленная на нескольких полотнах известных художников. А Сашка — он как бы Аксенов, но на лицо — вылитый Вертинский. Такая страшная семейная тайна. Сейчас это уже не имеет значения, Сашки нет, Аксеновой-Арди нет, бабушки Сашкиной тоже нет. Бабушка у него — воспитанница Смольного института. Она так… основное времяпрепровождение — она лежала на кушетке у себя в комнате и по телефону на разных европейских языках, иногда на русском, разговаривала со своими подругами, куря „Беломор“. Однажды — никогда не забуду — на русском языке, на иностранных я не понимал, а на русском языке она говорит: „Дура, дура! Это было не в Ницце, это было в Париже!“ Из той еще жизни человек. А Всеволода Аксенова уже не было, в кабинете его стояла мебель XVI века резная, бешеных денег таких, вся в пыли. Домработница от них сразу ушла, у нее уже была квартира в Москве и дача на берегу Черного моря. Аксенова-Арди, все равно потрясающе красивая, несмотря на свой возраст, женщина, идет вот так вот… вот так двумя пальцами несет грязную рубашку своего сына до ванной. И Сашка утро начинал с того, что кричал: „Где мои свежие носки? Мне кто-нибудь в этом доме…“ Один мужик, две женщины. Я не выдержал, в комнате, где ночевал, все-таки помыл пол, потому что там уже вековая пыль была. И при этом безумно интересные люди в смысле общения, рассказов, воспоминаний. Мы один раз с Сашкой пошли в „Прагу“. Это еще было в начале сессии, какие-то деньги были. „Давай сходим в „Прагу““. — „Давай“. Ну, сидим так тихонечко, гуляем вдвоем. И Сашка запел. А он Вертинского воспроизводил — один в один. Глаза закрываешь — кажется, вот тут вот стоит патефон. Боже мой, сколько нам наприсылали шампанского и коньяка. Какие люди подходили к нашему столику, чтобы выпить с Сашей бокал или рюмочку. В результате мы уже шли по улице Горького и пели: „Боже, царя храни…“ Нас догнала какая-то женщина и так сочувственно говорит: „Мальчики, мальчики! Арестуют же, не пойте, мальчики!“ А мы: „Боже, царя храни…“ Так вот, я иду, гуляю по Москве… Потом как-то звоню в Москву, а его последняя жена сообщает: „А Саша умер от белой горячки“».